Жуткие места преступлений в сериале NBC “Ганнибал” рассматриваются как высококлассные художественные инсталляции, болезненные галлюцинации трактуются через психологические метафоры, а противостояние убийцы и представителей закона воспринимается поклонниками сложной, интимной связью и романтизируется.

У сериала Netflix “Ты”, в котором главный герой – сталкер и жестокий убийца, фан-арт скорее забавный: ирония поп-культуры, комиксовая стилистика, сатирическая романтика, понятный юмор.

Зритель так испорчен, что его не пугает сама история? Или может в нем самом есть капля психопатии? Вовсе нет. Это все результат конкретных психологических механизмов и вполне осознанных художественных решений киноиндустрии.

Когда убийца становится кумиром

Сериал «Ты» задумывался как история о токсичной одержимости, но часть аудитории восприняла его иначе из-за ракурса, с которого эта история была рассказана.

Главный герой, без сомнения, настоящий психопат: Джо Голдберг жесток, расчетлив и одержим своей жертвой. На его счету – двадцать три хладнокровных убийства. Но изображен он простым, веселым молодым человеком, который работает в книжном магазине. Джо внимателен и заботлив, остроумен и мил. И так влюблен в свою девушку, что готов для нее на все. Трудное, полное эмоционального насилия детство и прием “ненадежного рассказчика”, с внутренним монологом, в котором Джо все время подменяет понятия и интерпретирует события в свою пользу, заставляет зрителей проникаться к нему сочувствием и симпатией. 

Авторам сериала в последнем сезоне пришлось четко обозначить смысл, который они закладывали: как легко попасть не в просто токсичные, а опасные для жизни отношения, если очароваться социопатом.

Доктор Лектер в сериале “Ганнибал” – интеллектуал, гурман и эстет, прекрасно разбирающийся в искусстве. Как и у главного героя “Ты”, его профессия (психиатр) располагает зрителя и внушает доверие.

Игра Мадса Миккельсена очень отличается от манеры Энтони Хопкинса: она очень сдержанна, нет театральности и утрированности образа. Голос тихий, ровный, слегка акцентированный – сказывается собственный датский акцент актера, который органично вписался в образ европейского аристократа-эмигранта. Убийства и людоедские трапезы поданы визуально безупречно, с тщательно выстроенными светом и композицией кадра, из-за чего сериал не раз критиковали именно за эстетизацию насилия. 

Похожая история произошла с байопиком о Теде Банди «Красивый, плохой, злой”. После премьеры на фестивале «Санденс» критики упрекали режиссера в том, что образ Банди в фильме получился слишком романтизированным. Особое возмущение в США вызвал трейлер: в нем знаменитый убийца легко уходит от полиции и подмигивает в камеру под легкомысленную музыку. Роль маньяка досталась Заку Эфрону, «сладкому красавчику», ассоциирующемуся с подростковыми романтическими комедиями. Герой будто пытается обольстить публику точно так же, как это когда-то сделал настоящий Банди.

Что говорит психология: почему опасность притягивает

Гибристофилия. Термин ввел сексолог Джон Мани в 1986 году — он образован от греческого слова «hybrizein» («совершать надругательство») и означает влечение к людям, совершившим тяжкие преступления; в массовой культуре это явление также называют «синдромом Бонни и Клайда». Мани, работавший в Университете Джонса Хопкинса, в качестве показательного примера приводил «Семью» – группу последователей, которых Чарли Мэнсон, американский серийный убийца, собрал вокруг себя в конце 1960-х в Калифорнии.

Иллюзия исключительности. Зритель фантазирует о своей особенной роли и уникальности, из-за которых опасный человек не причинит ему вреда. Это тот же механизм, что действует в реальных токсичных отношениях, только перенесенный в безопасное пространство экрана.

Парасоциальная связь без последствий. Парасоциальные отношения подразумевают одностороннюю связь с медийными личностями (актеры, музыканты, телеведущие) или с вымышленными персонажами. Зритель проводит с героем сериала несколько сезонов, слышит его внутренний монолог, узнает его травмы и мотивы, при этом ничем не рискуя физически. Это благодатная почва для того, чтобы симпатия перевесила моральную оценку.

Как индустрия конструирует «обаятельного маньяка»

Способы романтизации образа преступника построены на знании психология зрителя, его слабостях и восприимчивости.

• Точка зрения убийцы. История подается глазами маньяка, зритель по умолчанию встает на его сторону — базовый эффект нарратива от первого лица.
• Обаяние как оружие. В фильмах и сериалах о маньяка часто подчеркивается, что самым страшным орудием убийцы в сюжете оказывается именно его обаяние, а не жестокость как таковая.
• Травматическая предыстория. Тяжелое детство, полное насилия и пренебрежения; персонаж одержим желанием пережить свою травму заново и ищет спасение через отношения. Объяснение причины легко подменяется оправданием поступка.
• Кастинг. Выбор привлекательных актеров на роли реальных убийц сам по себе смещает восприятие аудитории. Несоответствие между обаятельным актером и реальной, куда более пугающей архивной хроникой преступника работает на очарование зрителя..
• Красивая упаковка трагедии. Визуальная эстетика кадров нивелирует реальные события и отвлекает внимание от страшных деталей.

Литература как первоисточник образа

Кино и сериалы во многом унаследовали прием эстетизации убийцы у литературы.

«Парфюмер» Патрика Зюскинда. Роман начинается с прямого авторского заявления: его герой Жан-Батист Гренуй — гениальное чудовище, поставленное в один ряд с де Садом, Сен-Жюстом, Фуше и Наполеоном. Текст выстраивает Гренуя как своего рода романтического гения-творца, чья исключительность оправдывает даже убийства — здесь прослеживается связь с мифом о Прометее и мотивами романтической литературы об избранности художника. Книгу воспринимают как культовую, забывая, что ее главный герой — маньяк, ничем не отличающийся по сути от реальных серийных убийц.

«Американский психопат» Брета Истона Эллиса. Эллис дает ироничное, детальное описание быта убийцы. Патрик Бейтман – красивый, образованный и успешным молодой человек с Уолл-стрит, чья жизнь строится вокруг статусных ресторанов, брендов и внешности. Форма повествования от первого лица маньяка-садиста заставляет читателя смотреть на мир его глазами. Вместо сатиры на общество потребления и страшной истории убийцы читатель видит пример для подражания.

Ганнибал Лектер у Томаса Харриса. Харрис задает устойчивый архетип «эстета-убийцы» — ценителя оперы, живописи и высокой кухни, чей интеллект и вкус достойны восхищения. 

Реальная психопатия vs экранный образ

Экранный маньяк — это почти всегда художественно усиленная версия одного-двух клишированных признаков (обаяние, хладнокровие, отсутствие эмпатии), вокруг которых достраивается фантазия об уме и превосходстве, слабо совпадающая с клинической картиной.

В финале «Красивого, плохого, злого» на экране появляется настоящая архивная запись: Тед Банди, уже приговоренный, что-то бормочет журналистам. В нем нет и доли того обаяния, с каким его играл Зак Эфрон. Мы видим человека, который убил больше тридцати женщин. Наше сопереживание ему заканчивается вместе с финальными титрами.

Автор: Реми Эйвери, писательница

Чарльз Диккенс: интерьер и 2000 слов

Английский прозаик Чарльз Диккенс (1812–1870) вошел в историю мировой литературы благодаря своим романам «Приключения Оливера Твиста», «Дэвид Копперфильд», «Холодный дом» и др. У мальчика было тяжелое детство: когда отец-клерк из-за долгов попал в тюрьму, он как старший сын из восьми детей вынужден был оставить школу и в 12 лет пойти за копейки работать на фабрику. Позже Чарльз устроился в адвокатскую контору, затем стал журналистом и в конце концов завоевал признание и финансовую стабильность как профессиональный писатель. Один из его автобиографических героев говорит: «Я никогда бы не смог ничего достичь в жизни без тех привычек, которые выработал в себе: аккуратность, пунктуальность, прилежание».

«Ручаюсь, что я точен, как часы на здании Главного штаба», — характеризовал себя Диккенс. На назначенные встречи он всегда приходил вовремя и никогда не прощал тех, кто опаздывал. Расписанным до минуты на протяжении многих лет был и распорядок его дня. Писатель просыпался четко в 7:00, завтракал в 8:00, с 9:00 до 14:00 (с небольшим перерывом на обед) работал в кабинете, а затем совершал трехчасовую прогулку. Ужин проходил в 18:00, и, как и во все другие приемы пищи, это означало, что вся семья должна была сесть за стол с первым ударом часов. Семья же у Чарльза была большая: у него и его жены Кэтрин родилось десять детей, и все они беспрекословно следовали правилам и требованиям отца, а он бдительно за этим следил.

Большое внимание писатель уделял опрятной внешности. К примеру, если ветер растрепал волосы, следовало немедленно пойти в комнату и причесаться — для этого в его доме висело множество зеркал. Это правило распространялось и на детей, которые должны были особенно заботиться об аккуратности и чистоте своей одежды. Например, у каждого из семерых сыновей Чарльза было свое место на вешалке для пальто и шляпы. Когда дети играли в крикет, было четко определено, кто после игры забирает мячи, а кто — биты и т. д. Три дочери тоже не стали исключением: если в их поведении случались какие-то промахи, отец записывал замечания и прикреплял их булавками к их подушечкам для иголок.

«Знаю, что во многих случаях бываю раздражителен и своеволен», — отмечал Диккенс. Тем не менее, несмотря на это, он был очень привязан к своим детям и не только проводил с ними досуг, но и заботливо ухаживал за ними во время болезней. Писателя считали требовательным и деспотичным и за пределами семьи. Некоторое время он руководил театральной труппой и часами муштровал актеров, тренировал их произношение, поведение и т. д., не прощая на репетициях малейших погрешностей.

Педантизм Чарльза проявлялся и в чрезмерной придирчивости к деталям интерьера. Вся мебель в доме писателя расставлялась согласно его замыслу: место каждого стула или стола было определено с точностью до квадратного дюйма. Наделенный фотографической памятью, писатель ежедневно обходил все комнаты с проверкой, а также не забывал заглянуть в конюшню, псарню и в сад. Уезжая по делам, он писал жене: «Следи, чтобы вещи стояли на своих местах. Терпеть не могу беспорядка». А когда Диккенс останавливался в гостинице — даже на одну ночь, то обязательно менял всю обстановку номера, а свои вещи раскладывал с такой тщательностью, будто собирался прожить там несколько месяцев. Интересно, что он всегда ложился спать головой на Северный полюс.

Залогом его продуктивного литературного труда было правильное обустройство кабинета: стол должен был стоять напротив окна, а на нем раскладывались в четком порядке рукописи, ручки, чернильница и милые его сердцу безделушки (ваза с цветами, нож для бумаги, статуэтки и т. д.). Еще одним требованием была абсолютная тишина, поэтому кабинет имел двойные двери.

Диккенс известен как плодовитый писатель: его перу принадлежат 15 крупных романов (объем некоторых из них достигает 800 страниц), а также ряд рассказов, эссе, пьес. Это тоже результат дисциплинированности: его ежедневная норма составляла 2000 слов, допускалось и больше, но ни в коем случае не меньше. Даже при отсутствии вдохновения он все равно строго придерживался распорядка дня и сидел за столом определенные часы, исписывая листы бумаги.

Старший сын Диккенса вспоминал, что «ни один клерк в Лондоне никогда бы не превзошел отца аккуратностью и методичностью, никакая монотонная, повседневная, простая работа не выполнялась с такой пунктуальностью и деловитостью, как работа его фантазии и воображения».

Чарльз завещал, чтобы после смерти ему никогда не сооружали памятников. Англичане почти полтора века придерживались указаний писателя и только в 2014 г. осмелились установить памятник в его родном городе Портсмут.

Льюис Кэрролл: бутылки и дагерротипы

Английский писатель Льюис Кэрролл (настоящее имя — Чарльз Доджсон) (1832–1898) известен как автор сказок «Алиса в Стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье». Однако это лишь одна грань его разносторонней натуры. Третий из 11 детей сельского священника, юноша отличался выдающимися интеллектуальными способностями и блестяще окончил Оксфорд, где затем остался преподавать математику. Кэрролл имел сан диакона, помимо сказок, писал научные трактаты, а еще был одним из пионеров фотографии.

Скромный и нерешительный, Льюис с детства страдал заиканием, а вследствие перенесенной болезни оглох на одно ухо. Существуют также версии о наличии у него и других расстройств.

Кэрролл никогда не женился и 47 лет прожил в Оксфорде, где имел репутацию педанта. Его лекции были «сухими» и монотонными, а студенты страдали от его поучений. Он строго придерживался распорядка дня: работал, ел и прогуливался всегда в строго определенное время. На досуге он любил посещать театр, приходя в восторг от любых спектаклей (кроме антирелигиозных), но при этом просто ненавидел балет. Летом писатель выезжал на море, но никогда не купался. За пределы Англии он путешествовал лишь раз, когда с другом-священником осматривал европейские соборы.

Накануне поездок писатель изучал по карте маршрут, определял, сколько времени займет каждый из этапов пути, и, соответственно, рассчитывал, сколько понадобится денег. Более 40 лет он тщательно вел дневник, а также журнал регистрации собственной корреспонденции, в который внес 98 921 письмо. По данным биографов, Кэрролл проводив за конторкой до 13 часов ежедневно, опубликовав при жизни 255 разножанровых произведений на разные темы. Каждый год он составлял список книг, которые должен был прочитать (и непременно прочитывал), а его огромная библиотека отражала широкий круг его интересов — от математики и теологии до кулинарии и акушерства.

В 59 лет Льюис оставил преподавание и стал «куратором профессорской комнаты», обязанности которого предусматривали контроль продовольствия, топлива и работы слуг. На этой должности еще больше развились его мелочность, придирчивость и любовь к установлению правил — вроде последовательности мытья окон, степени проваривания капусты или времени настаивания чайной заварки. Устраивая обед, он рисовал схему рассадки гостей, а затем записывал, кто что ел, «чтобы людям не приходилось слишком часто есть одно и то же». Даже по самым незначительным поводам он разрабатывал целые меморандумы и составлял брошюры, например «Восемь-девять мудрых слов о том, как писать письма» или рекомендации для библиотек, как лучше расставлять книги. Кстати, именно Кэрроллу принадлежит идея указывать название книги на корешке, чтобы ее было легче найти.

Имея математический склад ума, Кэрролл подходил ко всему с расчетами и формулами. Например, как-то раз он подсчитал, что обедал в университетской столовой 8 тысяч раз, и выяснил, что образная фраза «шлю миллион поцелуев» для буквального воплощения требует 23 недели времени. Он составил точный реестр содержимого винного погреба, высчитал среднегодовое потребление каждого сорта вина и установил, что 420 бутылок кларета хватит еще на 15 лет, 550 бутылок хереса — на 90, а 5420 темного хереса — на 35. В своей книге «Теннисные турниры», используя статистические приемы, он разработал методику расчета рейтинга игроков.

В то же время одним из самых страстных увлечений, которому писатель посвятил 24 года, стала дагерротипия (ранний способ фотографирования). Мокрый коллодионный процесс, лежавший в ее основе, был чрезвычайно сложным и требовал немалой кропотливости в работе с реактивами. Льюис с настоящей одержимостью не только соблюдал все технологические тонкости, но и много внимания уделял художественной составляющей, тщательно подбирая модели и разрабатывая композицию. Это сделало его одним из лучших мастеров художественной фотографии викторианской эпохи.

Несмотря на чисто английскую консервативность, Кэрролл с радостью приветствовал все инновации и даже сам сделал несколько изобретений — например, новые модели велосипедного руля, мерной шкалы для жидкостей, почтового ящика, конверт с клейкой лентой и т. д. Он жил довольно скромно, но регулярно помогал родственникам и жертвовал благотворительным фондам. Умер Льюис на руках своих семерых сестер, ни одна из которых так и не вышла замуж.

Иммануил Кант: обед и прогулка

Немецкий философ, один из центральных мыслителей эпохи Просвещения Иммануил Кант (1724–1804) является создателем выдающихся трудов «Критика чистого разума», «Критика практического разума», «Критика способности суждения» и др. Он родился в многодетной, глубоко религиозной семье ремесленника. Высшее образование юноша получил в области теологии, но в дальнейшем посвятил себя педагогической деятельности. Сначала Кант был домашним учителем, а затем более 40 лет преподавал в университете, некоторое время занимая должность ректора. И при этом он никогда не выезжал за пределы родного города.

Легендарный педантизм мыслителя был не менее известен, чем его научная деятельность. Так, поэт Генрих Гейне писал: «Трудно описать историю жизни Канта, ибо не было у него ни истории, ни жизни. Он жил механически упорядоченной, отстраненной от реальности жизнью в тихом, далеком от событий Кёнигсберге. Не думаю, чтобы большие часы тамошнего собора несли свою службу с такой же настойчивостью и точностью, как кёнигсбергский бюргер Иммануил Кант».

Интересно, что в молодости философ был довольно оживленным и компанейским, не прочь был пропустить рюмочку и встретить рассвет за карточным столом. Имея порок развития скелета (уменьшенный объем грудной клетки) и склонность к ипохондрии, он со временем все больше беспокоился о собственном здоровье и примерно к 40 годам разработал целую систему «максим» — специальных правил, строгое соблюдение которых способствовало продлению его жизни.

В дальнейшем каждый день Канта повторял предыдущий с точностью до минуты. После пробуждения в 5:00 он выкуривал трубку, выпивал две чашки чаю и готовился к лекциям. В 7:00 в университете начинались занятия, по завершении которых философ возвращался домой и работал над собственными книгами до обеда, начинавшегося ровно в 13:00. Обед был для него единственным полноценным приемом пищи за сутки и одновременно целым ритуалом. Иммануил умел наслаждаться блюдами, одобрял умеренное употребление хороших вин, отдавал предпочтение только лучшим серебряным приборам, следил за правильной сервировкой и подачей. По его убеждению, обедать следовало обязательно в компании, но при этом количество гостей должно было быть не меньше трех и не больше девяти. К тому же во время еды вредно интенсивно думать, но приветствовалось вести структурированную беседу без долгих пауз и быстрой смены тем обсуждения.

С соблюдением всех этих требований трапеза мыслителя обычно длилась около двух часов. Послеобеденный сон он считал одной из самых вредных привычек, поэтому сразу же отправлялся на прогулку — точно в 15:30. Горожане подшучивали над пунктуальностью Иммануила, а неизменный его маршрут называли «философской дорожкой». Опираясь на трость, Кант направлялся к форту Фридрихсбург — умеренным шагом (чтобы не вспотеть) и всегда в одиночестве. Присутствие спутника приводило, по его мнению, к нежелательным последствиям: во время разговора вдыхался холодный воздух, который мог вызвать артрит, а интеллектуальную нагрузку не следовало сочетать с физической активностью. После прогулки он давал распоряжения по хозяйству, затем читал легкую литературу и ровно в 22:00 ложился спать.

Собственная система поддержания здоровья Канта получила название диететика. Поскольку он не доверял врачам, а медицинские препараты называл ядом для своей слабой нервной системы, то поставил цель предотвращать возникновение болезней. Например, одним из постулатов мыслителя было держать голову, ноги и грудь в холоде. Поэтому в его спальне окна должны были быть закрыты круглый год, чтобы сохранять постоянную температуру +15 °C. «Если ты не управляешь своей натурой, то она управляет тобой», — писал Кант.

Философ не терпел шума, а также любой музыки. Еще его очень раздражали неопрятные люди: отсутствие зуба или оторванная пуговица у кого-то из окружения могли серьезно вывести его из равновесия. Он никогда не был женат и считал, что холостяки и вдовцы «дольше сохраняют моложавый вид», а женатые «несут печать ярма». Канту также приписывают фразу: «Когда мне была нужна женщина, я не мог её прокормить; а когда смог прокормить, она мне уже была не нужна». Мыслитель не вел активной социальной жизни, не контактировал с другими учеными, отклонял все приглашения преподавать в других университетах. Он утверждал, что у него нет друзей, и не общался даже со своими сестрами, которые жили с ним в одном городе.

На протяжении десятилетий Иммануил неизменно читал в Кёнигсбергском университете курс логики, метафизики и географии. Однако его лекции пользовались исключительной популярностью и собирали больше студентов, чем вмещала аудитория. За кафедрой Кант умел проявить себя блестящим оратором, пересыпая учебный материал остротами и интересными фактами.

До старости философ не имел заметных проблем со здоровьем, но на склоне лет его выработанный распорядок жизни дал сбой на фоне развития у него деменции.

Чарльз Дарвин: жуки и брак

Английский натуралист Чарльз Дарвин (1809–1882) является основоположником теории эволюции и автором фундаментального труда «Происхождение видов путем естественного отбора». Будучи выходцем из известной врачебной династии, он сначала получал высшее образование на медицинском факультете, затем перевелся на богословский, но отказался от духовной карьеры, проведя взамен пять лет в кругосветной научной экспедиции.

Еще в университетские времена величайшим увлечением юноши было коллекционирование жуков. А во время путешествия он собрал огромное количество редких растений, насекомых и геологических образцов, посвятив последующие годы их описанию, систематизации и каталогизации.

Склонность к упорядочению и рациональному анализу отразилась и на личной жизни Чарльза. Так, на пороге 30-летия он решил жениться и составил специальный перечень аргументов за и против брака. В графе «Жениться», в частности, значились такие плюсы, как дети, «постоянный спутник… лучше, чем собака», «прелесть музыки и женской болтовни», «это хорошо для здоровья», но вместе с тем и минусы в виде потери времени, необходимости навещать родственников и постоянно работать, «мало денег на книги», деградация и лень. Выбор «Не жениться» предполагал как положительные моменты — возможность ходить в клубы, общаться с умными людьми, финансовую экономию и минимум ссор, так и негативные — отсутствие потомства, заботы в старости и т. д. В конце концов натуралист пришел к выводу «Жениться, жениться, жениться. Что и требовалось доказать», сделав, однако, примечание на обороте таблицы: «Я никогда не выучу французский — и не побываю на континенте — и не поеду в Америку — и не поднимусь на воздушном шаре — и не буду гулять в одиночестве по Уэльсу, — бедный раб, тебе будет хуже, чем негру… Не грусти, надейся на случай — есть много счастливых рабов». В начале 1839 г. состоялось его венчание с кузиной Эммой Веджвуд. В браке у них родилось 10 детей.

В молодости Дарвин отличался крепким здоровьем, был спортивным и выносливым. Однако вскоре после возвращения из экспедиции у него проявились признаки болезни невыясненной этиологии, которая преследовала его последующие три десятилетия. Обеспокоенный различными симптомами, он ежедневно (утром и вечером) записывал мельчайшие нюансы своего физического и психического самочувствия в специальный дневник, указывая также применяемые лекарства и процедуры.

Из-за недомогания Чарльз переехал с семьей из Лондона в деревню и выработал для себя четкий режим, которого неизменно придерживался с точностью до минуты на протяжении 40 лет. Он просыпался в 8:00, после короткой прогулки завтракал в одиночестве, а далее работал в кабинете — дважды по полтора часа с перерывом на прослушивание читаного женой художественного романа. В 12:00 проходил семейный обед, за которым следовала продолжительная прогулка с собакой — всегда по одному и тому же маршруту: к оранжерее, а затем определенное количество кругов по песчаной дорожке. После этого ученый читал газеты и обрабатывал корреспонденцию, ведь у него было за правило отвечать на каждое письмо. В 15:00 продолжалось чтение Эммой романа, а через час совершалась треть прогулка продолжительностью 30 минут. Вечер Дарвин проводил за игрой в триктрак (нарды) с женой или курил сигареты под аккомпанемент ее игры на фортепиано. Ровно в 22:00 он ложился спать.

Любое отклонение от установленного порядка полностью выбивало Чарльза из колеи, лишало сна и продуктивной научной деятельности. Если приходили гости, он выдерживал максимум полчаса в их компании. Также он очень редко выезжал из дома и старался избегать появления на публике.

Книгу «Происхождение видов» Чарльз писал почти 20 лет, но был настолько неуверен в себе, что, когда узнал, что другой ученый выдвинул похожую теорию, уже был готов отказаться от публикации собственного труда. К счастью, научное сообщество определило, что его теория была более обоснованной. Однако ее публикация все же вызвала шквал критики, которую автор воспринял крайне болезненно.

Интересно, что после 60 лет состояние здоровья Дарвина резко улучшилось, и последнее десятилетие он прожив в неожиданно хорошем самочувствии, но свой установленный порядок уже не менял.

Харуки Мураками: марафон и джаз

Современный японский прозаик Харуки Мураками (родился в 1949 г.) снискал мировую славу своими бестселлерами «Трилогия Крысы», «1Q84», «Норвежский лес», «Кафка на пляже» и др. Родившись в семье филологов, он с детства увлекался литературой, но высшее образование получил в области театрального искусства, хотя в конце концов стал профессиональным писателем. Несмотря на огромную популярность, Мураками уже много лет ведет уединенный образ жизни вместе с женой (детей у них нет) и крайне редко дает интервью.

В сборнике эссе «О чем я говорю, когда говорю о беге» (2006) Харуки рассказал, что его решение стать писателем было сознательным, взвешенным, и ради этого ему пришлось полностью изменить свою жизнь. На тот момент 33-летний прозаик был компанейским мужчиной, владельцем довольно успешного бара, ложился спать под утро и выкуривал по 60 сигарет ежедневно. А затем он в один миг продал бар, бросил курить, отказался от мяса, ограничил употребление алкоголя, прекратил посещать любые вечерние мероприятия и выработал распорядок дня, которого строго придерживается и по сей день: подъем не позднее 5:00 и сон не позднее 22:00. Из-за этого Мураками потерял многих друзей, отдав предпочтение литературному труду, а не общению. «Взрослому человеку очень важно определить для себя приоритеты. В жизни должен быть распорядок, согласно которому вы тратите время и энергию, — говорит писатель. — Если, достигнув определенного возраста, вы еще не выработали такого распорядка, то очень быстро ваша жизнь потеряет четкость и контрастность».

Все книги писателя довольно объемные (состоят из двух, а то и трех томов), работа над которыми требует большой сосредоточенности, выносливости, а также дисциплинированности. По собственному признанию, он руководствуется не только вдохновением, но и строгим регламентом: пишет каждый день по утрам по 3–4 часа, и даже если произведение продвигается быстро, останавливается в назначенное время.

Нормированный интеллектуальный труд Харуки дополняет не менее регулярной физической активностью. Так, еще с 1982 г. он ежедневно занимается бегом — и не просто совершает пробежки, а каждый год участвует как минимум в одном марафонском забеге (42 км!). Хотя писатель осознает свой возраст (на момент написания эссе ему было 56 лет) и считает себя посредственным и отнюдь не профессиональным спортсменом, к каждому марафону он готовится с исключительной серьезностью и методичностью. Согласно его плану, каждую неделю необходимо преодолевать дистанцию не менее 60 км — независимо от настроения и загруженности другими делами. Все достижения тщательно заносятся в специальный журнал. Например, запись за лето 2005 г.: июнь — 260 км (60 км в неделю), июль — 310 км (70 км в неделю), август — 350 км (80 км в неделю).

«Самое главное — постоянство: бегать ежедневно, без перерывов и выходных, — подытоживал Мураками. — Так же как трехразовое питание, сон, домашние дела и писательская работа, бег стал неотъемлемой частью моей жизни». Кроме того, он некоторое время занимался триатлоном, для чего заново переучился плавать и освоил технику езды на гоночном велосипеде. И весь этот перфекционизм лишь для того, чтобы поддерживать себя в надлежащей форме: «Для меня гораздо важнее знать, что сегодня я пусть и ненамного, но все же превзошел себя вчерашнего».

Харуки не слишком благосклонен к современным гаджетам. Даже в его последних романах герои до сих пор пишут от руки, ищут информацию в энциклопедиях, а музыку слушают на виниловых проигрывателях — так делает сам автор во время написания произведений. Он известен своей внушительной коллекцией пластинок с записями преимущественно джазовых композиций, которая насчитывает, по разным данным, от 10 до 40 тысяч экземпляров. Мураками собирает их еще с 15 лет, и его энтузиазм до сих пор не угасает. Определяющим для него является не цена пластинок, а качество записи: если находит лучший вариант уже имеющейся, то обязательно приобретает. Писатель является увлеченным меломаном и, например, в 2017 г. по заказу сервиса Spotify составил авторский плейлист из 3,4 тысячи композиций. Заботясь не об обогащении, а о сохранении культурного наследия, писатель решил передать свою коллекцию одному из университетов.

Сейчас Харуки Мураками 77 лет, и он продолжает писать. Последний роман писателя «Город и его ненадежные стены» вышел в 2023 г., а в июле 2026 г. выходит его новый, шестнадцатый, роман — «Сказка о Кахо».

Стремление к порядку и структурированности — один из основных психологических механизмов преодоления стресса, снижения тревожности и восстановления контроля над жизнью в хаотичных обстоятельствах. Склонность к систематизации, соблюдение четких правил, тщательность и внимание к деталям являются неотъемлемыми чертами ученых. Однако и представителям творческих профессий умеренный педантизм помогает выйти за рамки спонтанных эмоций, создавая фундамент для креативности и придавая искусству завершенную форму.

НейроNEWS: психоневрологія та нейропсихіатрія. Порядок — ​понад усе: педантизм відомих особистостей. Номер журнала: 4 (169)’ 2026

Гашек-шашек

Ярослав Матей Франтишек родился 30 апреля 1883 г. в г. Прага (тогдашняя Австро-Венгрия). Его отец, Йозеф Гашек, происходил из крестьян, преподавал в школе математику, а позже стал банковским работником. Мать, Катержина Ярешова, была дочерью смотрителя княжеских прудов. Йозеф и Катержина поженились уже в зрелом возрасте, через 13 лет после знакомства. Кроме старшего сына, у них был еще младший — Богуслав, а также они воспитывали племянницу-сироту Марию.

Детство будущего писателя прошло в постоянных переездах: почти каждый год семья переселялась в пределах Праги в другую квартиру. По мнению биографов, это заложило основы его склонности к бродяжничеству и неупорядоченной жизни. Некоторое время с Гашеками жил дед Антонин Яреш, который воспитывал маленького Ярду (чешское сокращение от Ярослава) и умер, когда мальчику было всего 6. А в 13 он потерял и отца: Йозеф заболел раком, стал злоупотреблять алкоголем и не пережил операцию. Овдовевшая Катержина должна была в одиночку поднимать троих детей.

Маленький Ярда был фантазером, тихим, застенчивым и ранимым, часто болел (имел слабое сердце и проблемы со щитовидной железой), старательно учился в школе и служил в костеле. Однако, взрослея, он начал проявлять неудержимый темперамент, стремился привлекать внимание и эпатировать. За беззаботность и талант к розыгрышам ему дали прозвище Гашек-шашек (šašek — шут).

Мать не имела на него никакого влияния и, когда он из-за неуспеваемости остался на второй год в том же классе, позволила бросить учебу. Однако взамен 15-летний юноша вынужден был пойти работать. Устроившись в аптеку, он, впрочем, скоро потерял должность: дорисовал корове на плакате бороду и очки — как у владельца заведения.

После этого Ярда охотно поступил в коммерческое училище, которое относительно успешно окончил в 1902 г., проявив способности к изучению языков. Позже он неоднократно рассказывал, что имел еще и диплом Венской консульской академии. Во время учебы проявилась одна из определяющих его склонностей — к авантюрным странствиям. Первое путешествие он совершил вместе с братом в Словакию и в дальнейшем повторял свои походы каждый год. Все они были импульсивными и импровизированными, что характерно для дромомании. Так, Гашек всегда отправлялся в путь пешком, не имел четкого маршрута, предпочитал случайных спутников (бродяг, нищих), а когда заканчивались деньги, сам начинал попрошайничать, за что неоднократно попадал в тюрьму.

По словам биографа Радко Пытлика, он всегда пытался избавиться от всего, что его ограничивало, стремился к быстрой смене событий, людей, мест. Детская непосредственность и переменчивость настроений позволяли ему искусно ускользать из тисков условностей. Поэтому, устроившись осенью 1902 г. служащим в банк, Ярда уже весной бросил должность, отправившись в очередные странствия.

События лета 1903 г. до сих пор считаются белым пятном в его биографии. По легенде, писатель отправился помогать бурам в борьбе с англичанами. В воспоминаниях его друга Ладислава Гаека указано, что «он бродил по Словакии, добрался даже до Венгрии, и где-то там его арестовали за бродяжничество, но потом снова вышел на свободу, забрел в Польшу, у русской границы переплыл реку, на другом берегу его схватил казачий патруль, и он снова попал под арест». По некоторым сведениям, Ярда дошел до Болгарии, где вступил в повстанческий отряд, с которым воевал у турецкой границы, лишь чудом избежав плена. Не исключено, что тогда же побывал он и на территории Украины, в частности Буковины. Достоверно известно о его возвращении в Прагу 6 октября, ведь в тот день он снова оказался в тюрьме.

Летом 1904 г. юморист путешествовал по Южной Германии и Швейцарии. В следующем году он отправился в путь вместе с двумя друзьями, но в итоге остался один. Посетив Венгрию, Хорватию, Словению и Италию, Ярда вернулся домой через Австрию, перейдя пешком Альпы.

Король богемы

Во время путешествий художник пристрастился к употреблению крепких напитков, а также стал курить и жевать табак. В дальнейшем он больше не бывал за границей, ограничиваясь походами по Чехии, но открыл новый вид досуга — ночную жизнь в пивных среди богемного окружения. Ладислав Гаек в воспоминаниях писал: «Искать приключения, слоняться, сидеть в таверне или корчме самого низкого пошиба, говорить с незнакомыми людьми, рассказывать им всякие небылицы, слушать их рассказы, узнавать разные истории — все это было на роду написано Гашеку, и он тщетно пытался противиться своей судьбе». Его грубые манеры шокировали порядочных посетителей. К тому же при знакомстве он даже не пытался произвести приятное впечатление: вел себя прямолинейно и грубо, нередко провоцируя конфликты, а потом вдруг переходил к дружелюбию. Во время застолий проявлялся его талант юмориста-импровизатора, но и шутки его обычно были едкими и безжалостными.

Так за ним закрепилась репутация короля богемы, которой способствовали и его постоянные стычки с полицией. В подпитии Ярослав нередко начинал дебоширить: приставал к прохожим, ломал заборы, зажигал фонари и т.д., однажды стал справлять нужду прямо перед зданием полицейского управления, в другой же раз при задержании еще и попытался ударить правоохранителя тростью. Полиция годами тщетно пыталась установить место его проживания, чтобы привлечь к ответственности, но он все время ночевал у друзей или находился за пределами Праги. Кроме того, у него не было постоянной работы. Писатель умело скрывался и при этом любил оставаться в центре внимания. Например, много шума наделала опубликованная в одной из газет фотография из его путешествия по Чехии, на которой он и его друг Зденек Кудей стояли в реке, одетые в женские купальные костюмы.

В конце концов неосознанное сопротивление общественным порядкам привело Гашека к анархистской деятельности. Он сблизился с экстремистскими группировками, выступал на собраниях, распространял листовки, сотрудничал с радикальными журналами и даже ездил агитировать горняков. Надзор за ним усилился. На одной из демонстраций юморист якобы призывал к избиению полицейских (которых действительно начали бить), за что провел несколько месяцев в тюрьме.

После освобождения в сентябре 1907 г. он отошел от радикализма и больше не связывался ни с одной группировкой — но взамен создал свою собственную. Основанная им как сатира на политическую систему Австро-Венгрии, «Партия умеренного прогресса в рамках закона» в 1911 г. действительно приняла участие в парламентских выборах. Основная ее деятельность проходила в ресторане «Коровник», где за кружкой пива Ярослав, пародируя ведущих политиков, произносил блестящие импровизированные речи — наподобие современного стендапа. Партия имела свой официальный гротескный манифест, а предвыборная программа ее главы включала такие пункты, как восстановление рабства и инквизиции, национализация сторожей, введение алкоголизма, открытие государственных учреждений для слабоумных депутатов и т.д. Также было развернуто движение против укорачивания сосисок, которое нарушает права человека. Агитационный лозунг обещал: «Каждому избирателю — карманный аквариум».

Беллетризованную версию своего сомнительного баллотирования Гашек изложил в книге «Политическая и социальная история партии умеренного прогресса в рамках закона», которую так и не решился опубликовать.

Гриша — мой палач

В отношениях с противоположным полом художник тоже был импульсивным и прямолинейным. О его юношеских увлечениях известно мало. Во время путешествия по Моравии он влюбился в дочь учителя Славу Гайнишову, которая в 1906 г. разыскала его в Праге и еще и познакомила с тремя своими однокурсницами из коммерческого училища. Одна из них — Ярмила Майерова (1887–1931) — в тот день записала в дневнике: «Он похож на бродягу, но у него такое приятное выражение лица». Гриша, как она его называла, развлекал студенток грубыми шутками и водил их по кафешантанам, что возмутило их родителей. Ярмила происходила из состоятельной и интеллигентной семьи архитекторов, поэтому ей строго запретили встречаться с этим гулякой и на каникулы отправили к родственникам.

Со Славой у него отношения не сложились, зато вспыхнул роман с Ярмилой после ее возвращения. Когда об этом узнали Майеры, то заставили их расстаться. «Гриша — мой палач, но я люблю его», — признавалась она подруге и продолжала встречаться с ним вопреки запрету.

Далее было заключение Гашека, тяжелая болезнь Ярмилы, ее постоянные ссоры с семьей, принудительные отъезды из Праги, тайная переписка влюбленных через друзей и т.д. Их письма — необычно откровенны: они не скрывали, что стремятся к «настоящей любви, не платонической, но и не только чувственной, а и той, и другой одновременно». Ярослав-Гриша уверял: «Верь мне, дорогая, я любил тебя одну… С тех пор, как мы с тобой сблизились, я ни с одной женщиной не провел в постели и секунды, потому что ныне для меня никого больше не существует, одна ты, мое сердечко».

Понимая претензии Майеров, он пытался найти постоянную должность, но его независимость отталкивала работодателей, поэтому нередко ему приходилось еще и одалживать у Ярмилы деньги. Кроме того, юморист не имел собственного жилья, злоупотреблял алкоголем и однажды заявился в ее дом под утро в подпитии, чем испортил и без того хрупкое перемирие. Однако девушка продолжала заступаться за любимого: «Он слишком глубокая и замкнутая натура, чтобы как на тарелке выкладывать перед каждым, кто пожелает, свои добродетели». Она заботилась о его внешнем виде, всячески поощряла писать и публиковаться в периодике.

Летом 1909 г. Гашек устроился помощником редактора в журнал «Мир животных», вернулся в лоно католической церкви (от которой отрекся из радикальных соображений), затем начал вести серьезные переговоры с отцом Ярмилы — и наконец получил согласие. Долгожданная свадьба состоялась 15 мая 1910 г.

Начальный период их супружеской жизни был счастливым. Майеры сняли и обставили для молодоженов квартиру в новостройке. Ярмила, хотя тоже имела незаурядный литературный талант, стала просто секретарем мужа, обеспечивая ему самые благоприятные условия для творчества, и старалась образцово вести хозяйство. Однако ее Гриша не желал приспосабливаться к новым требованиям и уже в начале 1911 г. начал исчезать из дома, оставляя жену одну. Потом извинялся, обещал измениться, но снова возвращался к ночным развлечениям. Впрочем, при этом ему удавалось и много писать.

Собственный путь

Ярослав начинал как поэт: в 20 лет вместе с Ладиславом Гаеком издал совместный сборник стихов «Майские выкрики», с провалом которого закончились и его лирические эксперименты. Зато в 1901 г. в одной из газет был опубликован его первый рассказ «Цыгане на ярмарке», а впоследствии — и путевые очерки. По словам исследователей, он умел писать только о том, что досконально знал и интенсивно пережил: многие его произведения носили автобиографический характер или выдавались за таковые. Далее художник писал острую социальную сатиру для анархистских изданий и окончательно утвердился как автор шутливого контента для различных журналов.

Иллюстратор «Швейка» Йозеф Лада оставил интересные воспоминания о его творческом процессе: «Писал Гашек легко и свободно. Свои юморески он мог создавать в присутствии заказчика и к тому же где угодно: в трамвае, трактире, кафе, как бы шумно там ни было. Да еще и демонстрировал чудеса литературной эквилибристики. Однажды в кофейне он писал какую-то юмореску, и любой из присутствующих там, заплатив 10 крейцеров, мог придумать произвольное имя, а Гашек ухитрялся вставить его в следующую же фразу, не нарушая естественного развития фабулы. Когда он жил у меня, то писал обычно с четырех часов после обеда. Что писать — над этим он никогда не ломал голову. Минутку сидел неподвижно, уставившись в чистый лист бумаги, потом брался за перо. Писал он быстро, разборчивым, красивым почерком и работал без длительных перерывов часов до шести, к этому времени юмореска бывала готова, и спешил с ней в любую редакцию, чтобы сразу обратить свою работу в звонкую монету».

По подсчетам биографов, в его наследии — около 1200 коротких прозаических произведений. Почти все они разбросаны по разным журналам, и лишь небольшая часть собрана в книги. Некоторые — утеряны, авторство других — сомнительно, ведь Ярослав часто в шутку подписывался именами друзей или уважаемых граждан и многочисленными псевдонимами (более 80). Преимущественно его юморески были стандартными, без особых стилистических решений. Усвоив жанровую схему, он повторял сюжеты и характеры, сводя все к ожидаемой анекдотической развязке. Однако ему никогда не хватало неожиданных идей и интересных оборотов.

При этом Гашек фактически не интересовался художественной литературой. Друзья вспоминали, что «он с наслаждением читал рецепты из кулинарной книги, катехизис и букварь для младших классов начальной школы, который невесть откуда достал и в который потом часто углублялся». Любил Ярослав нон-фикшн, различные пособия и руководства. Особенно его привлекал «Научный словарь Отто»: нередко развернув его на произвольной энциклопедической статье, Гашек писал на эту тему юмореску. Зато он обладал невероятной способностью к наблюдательности, а еще прекрасной памятью: умел быстро схватывать смысл и запоминать надолго.

Также он проявлял полное безразличие к художественным дискуссиям, не принадлежал ни к одной группировке и демонстративно игнорировал творческие мероприятия. Писатель Франтишек Лангер вспоминал: «Под влиянием глубокого общественного разочарования Гашек отвергал и всякую погоню за литературной славой. Этому способствовала также детская непосредственность его характера — ему нужно было видеть немедленный успех. Он с легкостью принимал судьбу второстепенного автора, никогда даже не пытался что-то изменить в своем положении. Заявлял, что таланта и терпения ему хватает только на короткую юмореску».

Ярмила позже отмечала: «Гашек был гений, и его произведения рождались из внезапного вдохновения. Его наследие — необычное, оригинальное и живое. Он шел своим каменистым путем и прокладывал его, не обращая внимания на предупредительные окрики». Кстати, именно Ярмиле обязан своим появлением бравый солдат Швейк. Когда в мае 1911 г. подвыпивший писатель поздно вернулся домой, то еще успел набросать на клочке бумаги какой-то новый сюжет, но быстро скомкал и бросил в мусорник. Жена вытащила его и сохранила. Это был первый набросок о Швейке, который за годы разросся в выдающийся роман.

Психиатрическая загадка

Работая в журнале «Мир животных», Ярослав, чтобы привлечь больше читателей, начал публиковать различные вымышленные зоологические факты. Это довольно быстро вызвало недовольство в научных кругах, и его уволили. Он нигде не мог найти работу и в конце концов решил открыть собственное дело: стал продавать собак, гордо назвав свое заведение «Кинологический институт». Описанные в юмореске «Моя торговля собаками» события в реальной жизни закончились не так весело. Из-за нескольких подозрительных махинаций с животными на него с Ярмилой (заведение было зарегистрировано именно на нее) подали иск в суд. Супругов обвинили в недобросовестных покупках и фальсификации родословных. Рассмотрение дела затягивалось и требовало немалых денег.

«Тогда Гриша уже не возлагал больших надежд на будущее и был в отчаянии от того, что, несмотря на все свои усилия, на свой талант, не может заработать на жизнь, — Ярмила неизменно пыталась оправдать мужа. — Он страдал. Вы не можете себе представить, как страдал. И пил. Вы не можете себе представить, как пил. И сразу прекращал пить, когда ему хоть немного улыбалось счастье».

В начале 1912 г. умерла его мать. Он все же устроился в газету помощником заведующего городской хроникой, но скоро потерял должность из-за призыва железнодорожников к забастовке. Долги за жилье росли, поэтому тесть свез их вещи в маленькую квартирку родственников, а Ярмилу, которая уже ждала ребенка, забрал домой.

Биограф Р. Пытлик заметил: «Парадоксы поведения Гашека, очевидно, вытекают из того, что беззаботность не была его врожденной чертой — по натуре он был человеком застенчивым, чувствительным и замкнутым. Среди веселой компании он заглушал в себе трагические нотки, отгонял трагизм улыбкой».

В конце концов произошел инцидент, воспроизведенный им в юмореске «Психиатрическая загадка». Так, 10 февраля 1911 г. художник попал в Императорско-королевский земский институт для душевнобольных — якобы после неудачной попытки совершить самоубийство, прыгнув ночью с Карлова моста во Влтаву.

Но эти события действительно загадочны. В полицейском протоколе указано, что после спасения случайным прохожим Ярослав вел себя в участке буйно, поэтому был обследован врачом и госпитализирован как общественно опасный. В акте медицинского осмотра указано, что он сразу признался в суицидальном намерении: «Предполагает, что хотел утопиться, потому что ему осточертел мир. Сбежал из дома в приступе гнева. Раздражен. Может снова совершить попытку самоубийства». Очевидно, между супругами, которые уже не жили вместе, накануне произошла очередная ссора. Беременная Ярмила той ночью разыскивала мужа по городу.

Однако на следующий день его показания неожиданно изменились: «Пациент вспоминает, что посетил немало пивных. Знает, что куда-то лез, возможно, на мостовой фонарь, но как оказался именно там, помнит смутно. Говорит, что хотел напугать прохожих и посмотреть на их реакцию». Суицидальный мотив он решительно отрицал, вероятно, осознав последствия огласки в газетах.

В больнице Гашек вел себя спокойно, мыслил ясно и даже просил заняться какой-нибудь работой. Ему разрешили упорядочивать архив историй болезней, во время чего он еще и делал выписки для будущих произведений. В конце февраля Ярослав выразил желание задержаться в медучреждении, чтобы отвыкнуть от алкоголя, но на следующий день его выписали как выздоровевшего. Вопреки осуждению родителей, Ярмила вернулась жить к нему — в квартирку со сваленными в кучу вещами.

Биографы убеждены, что все эти факты отрицают наличие у него психической болезни. Однако случай на Карловом мосту не был недоразумением (как обыграно в юмореске), а свидетельствовал о глубоком психологическом кризисе, который писатель маскировал шутками. Сам он говорил, что его упекли в сумасшедший дом за высмеивание в произведениях полицейских.

Два человека

Однако после примирения с женой Ярослав не изменил своего поведения: фальсифицировал новости для газет, ночевал в редакциях, играл в карты, пил по кабакам, нарушал общественный порядок, скрывался от правоохранителей и т.д. Ярмила 20 апреля 1912 г. родила сына, названного Рихард. Когда в гости пришли ее родители, Гашек пошел за пивом — и уже не вернулся. Поэтому они окончательно забрали дочь с младенцем к себе. Позже она пыталась объяснить действия мужа: «Для его натуры характерно, что в момент угрозы он всегда защищался тем же способом — изображал неосознанность поступков и полное безразличие ко всему на свете, притворялся наивным простаком».

Ярослав оставался в Праге, но уже не пытался вернуться в семью. Он много писал, подрабатывал конферансье по кабаре, в которых выступал за ужин, и даже входил в театральную труппу, хотя и не имел профессиональных актерских умений. Певец Эдуард Басс так характеризовал его: «В Гашеке всегда жили два человека. Один изображал шута, а другой на это смотрел. Этот другой Гашек, которого немногие знали, с ужасающей четкостью познал низость человеческой жизни и пытался отбросить ее, заглушить, обойти, обмануть шутками, чем провоцировал первого Гашека. Его блестящая комедийная игра была полна трагизма».

Некоторое время он жил своеобразной коммуной с тремя друзьями, довольно успешно вел совместное хозяйство и еще и оказался искусным поваром. Однако чаще юморист ночевал по знакомым — никогда не пренебрегал приглашениями, а нередко и сам навязывался, откровенно злоупотребляя гостеприимством. В быту он был крайне неприхотлив: например, не признавал подушек и спал, укрывшись собственным пальто. Ярослав никогда не жаловался на материальные трудности, хотя и не забывал напоминать редакторам ускориться с выплатой гонораров. В свою очередь летом он обычно пускался в странствия по Чехии, что неминуемо заканчивались арестом за клевету и попрошайничество.

Друзья неоднократно предпринимали попытки повлиять на него и хоть как-то упорядочить его жизнь. Так, Ладислав Гаек, став главным редактором, приютил его на зиму в своей квартире и принял на работу — при одном лишь условии: не шататься по кабакам и не пить. Однако как только наступила весна, Гашек, перегруженный этими обязательствами, покинул и его квартиру, и его журнал. Зденек Кудей и Йозеф Лада пытались установить над ним своеобразную опеку: получали по расписке его гонорары, выдавая на руки лишь незначительные суммы, чтобы он их не пропил. Этнограф Альберто Фрич, у которого Ярослав тоже некоторое время жил, устроил эксперимент: запер его в комнате с пачкой бумаги, побуждая писать, но когда вернулся, тот уже сбежал, оставив только сделанные из чистой бумаги кораблики.

Впрочем, в его поведении начали проявляться признаки усталости, склонность к печали. Он расспрашивал знакомых о Ярмиле и сыне, обвинял во всем ее родителей. По словам Р. Пытлика, в глубинных основах своей натуры Гашек, вероятнее всего, был склонен к скепсису и отчаянию, чем к непринужденному веселью: «Эксцентричные выходки служили только наркотиком, отдушиной, через которую выходил избыток его депрессивной меланхолии».

Бравый солдат

По состоянию здоровья юморист не проходил военную службу: в 1906 г. его призывали, но признали негодным. С началом Первой мировой он продолжал вести себя провокационно: например, однажды записался в отеле как «Купец, родом из Киева, приехал из Москвы». Его сразу же арестовали и, несмотря на объяснения, что так он проверял бдительность полиции, упекли на пять дней в тюрьму. А уже в январе 1915 г. Ярослав попал под мобилизацию: прошел медицинскую комиссию и, как ни пытался валять дурака, был признан годным и зачислен в резервную пехотную роту. Прибыв на место службы в Ческе-Будеёвице, он поступил в школу одногодичников, но уже вскоре за нарушение дисциплины его исключили, посадили на гауптвахту и перевели на кухню. Однако с жалобами на ревматизм следующие два месяца он провел в госпитале.

Когда в начале мая батальон перевели на галицкий фронт, его везли в арестантском вагоне, а в характеристике на него значилось: «Аферист и обманщик». Далее Гашек служил при канцелярии, потом квартирмейстером и связным. В битве под Сокалем (ныне — Львовская обл.) в июле 1915 г. он «неутомимо и, пренебрегая собственной безопасностью, передавал важные приказы и сообщения о ситуации на линии фронта» и был награжден медалью «За храбрость».

Однако 24 сентября во время переправы через р. Иква на современной Ровенщине юморист сдался в русский плен. Пленных гнали под конвоем более 350 км до Дарницы (в те времена — села под Киевом). С ноября 1915 г. до июня 1916 г. он находился в лагерях, где свирепствовали сокрушительные эпидемии тифа и дизентерии. Ярослав был истощен, сильно похудел, но пережил все невзгоды. Тогда же он перешел на сторону красной армии: вступил в чехословацкий стрелковый полк и начал сам агитацию за борьбу с Австро-Венгрией, где, кстати, его заочно судили за государственную измену.

В июле 1916 г. с новообразованным батальоном Гашек переехал в Киев, но, признанный негодным к военной службе, поселился в гостинице «Прага» и до марта 1918 г. работал в редакции газеты «Чехослован». На короткий период он был возвращен в армию и участвовал в битве под Зборовом (нынешняя Тернопольщина), а также сидел в тюрьме в Борисполе за стычку с русским офицером в кафе на Крещатике. Именно там им была написана повесть «Бравый солдат Швейк в плену», которая впоследствии вышла в Киеве отдельным изданием.

После большевистского переворота писатель покинул Украину и в дальнейшем связал свою деятельность с коммунистической партией. Неожиданно из легкомысленного афериста он превратился в ответственного партийного деятеля: прошел от Южного Урала до Восточной Сибири, был заместителем коменданта города, начальником типографии, редактировал газеты, занимался пропагандой, организовывал митинги, выступал с лекциями, благодаря знанию языков агитировал иностранцев и т.д.

Склонность к шутовским выходкам пришлась ему кстати: спасаясь от наступления белогвардейцев, Ярослав, по собственным воспоминаниям, «два месяца играл роль слабоумного сына немецкого колониста из Туркестана, который в молодости ушел из дома и бродил по свету». В целом он вел неупорядоченную жизнь, полную опасностей и лишений, в частности скрывался от чешских отрядов, попадал под арест по подозрению в шпионаже, болел тифом и т.д. Интересно, что в этот период Гашек полностью отказался от употребления алкоголя и полюбил кофе.

Он так и не оформил развод, но везде указывал свое семейное положение как «неженат» и 15 мая 1920 г. (ровно через 10 лет после венчания с Ярмилой) незаконно заключил еще один брак — с работницей типографии Шурой Львовой (1894–1965).

За пять лет его отсутствия в чешской прессе неоднократно появлялись некрологи о его смерти. В одном из рассказов Ярослав иронизировал: «Я узнал, что меня трижды повесили, дважды расстреляли и один раз четвертовали дикие повстанцы-киргизы у озера Кале-Исыл. Наконец, меня окончательно закололи ножом во время дикой драки с пьяными матросами в какой-то одесской корчме. Такая моя смерть и мне самому кажется наиболее вероятной».

Юморист планировал и в дальнейшем продолжать деятельность на территории РСФСР, но, в соответствии с партийной директивой о немедленном возвращении всех чешских коммунистов на родину, 19 декабря 1920 г. под фальшивыми документами вместе с новой женой прибыл в Прагу. Хотя по ее позднейшим воспоминаниям, это было бегство, ведь в России якобы уже тайно собирали на него материалы.

Так тесно

Как писал психиатр М. Буянов, в течение этих бурных лет писатель «вынужден был вести себя как взрослый человек». Но как только он приехал в Чехию, вернулся к прежним привычкам: вел себя инфантильно и непредсказуемо, не имел постоянного места жительства, посещал кабаре, провоцировал конфликты и снова начал злоупотреблять алкоголем. Но, скорее всего, это была просто попытка играть роль довоенного богемного весельчака. «Пил нервно, без передышки, без удовольствия, иногда выпивал несколько рюмок подряд, будто хотел отогнать какое-то неприятное ощущение, — вспоминал его друг Эмиль Лонген. — Никогда до войны я не видел Гашека в таком состоянии. Он пил и пел, пил и ругался. Проклинал нас и весь мир. В самом большом опьянении не терял трезвого рассудка и сохранял способность острить, хотя порой мрачно и не слишком выбирая средства».

У Гашека проявились перепады настроения, постоянное недовольство собой и окружающими и даже суицидальные мысли. Многие бывшие друзья отвернулись от него — по политическим соображениям и по личным, из-за его новой жены. Чувствуя себя разочарованным и одиноким, Ярослав импульсивно решил вернуться к Ярмиле, начал ей писать, обещал найти работу, бросить пить и не посещать кабаре. «Я так тебя помню и поверь мне, люблю больше, чем до нашей свадьбы, — признавался он. — С той девушкой это страшное недоразумение». В августе 1921 г. они ездили вместе на отдых, и его 9-летний сын, которому рассказывали, что его отец погиб, наконец с ним познакомился.

Однако это была их последняя встреча. Ярмила впоследствии отмечала: «У него отсутствовало чувство ответственности. Это недостаток, которым он платил за свою оригинальность. Сердце у него было горячее, душа чистая, а если он что-то и растоптал, то по незнанию». В конце августа 1921 г. — без Шуры и без Ярмилы — Ярослав неожиданно перебрался к друзьям в г. Липнице-над-Сазавой, чтобы там серьезно заняться «Похождениями бравого солдата Швейка». В марте того года вышел первый том, который сразу принес ему успех. Блестящий юмор и острое антивоенное направление обеспечили роману широкую популярность среди читателей. Поэтому Гашек начал интенсивно работать над продолжением, совмещая творчество с посиделками в местной корчме. Вскоре к нему все же приехала и Шура.

Смущенный появлением денег за издание и переиздание «Швейка», юморист раздавал их направо и налево. Также он нанял себе секретаря и приобрел дом, в котором ему пришлось прожить всего несколько месяцев — и то в одной комнате, потому что шел ремонт.

В 1922 г. здоровье Гашека стало стремительно ухудшаться. Все его тело словно распухло, ноги отекали, из-за общего ослабления мышц ему было трудно ходить. Мужчину донимали постоянная боль в желудке, тошнота, кашель, проблемы со сном. По мнению биографа Р. Пытлика, это было вызвано недолеченными в молодости болезнями; не последнюю роль сыграл и его образ жизни, в частности многолетний алкоголизм. В ноябре он последний раз выбрался из дома — на бричке, до которой его пришлось нести на руках. Но при этом решительно отмахивался от советов обратиться к врачу, пил большие дозы аспирина и обвинял во всем местный климат и свой ревматизм.

В конце года Ярослав уже почти не мог двигаться, но еще продолжал лежа диктовать «Швейка» своему секретарю, начав четвертую часть романа, которая так и осталась недописанной. Он наконец позволил себя осмотреть, и доктор Рессль диагностировал «комбинированное заболевание сердца, нервов и легких». Из последних недописанных писем известно о намерении Гашека уехать в Италию.

Гашек умер 3 января 1923 г. в возрасте 39 лет. В свидетельстве о смерти, подписанном доктором Новаком, значилось: «Воспаление легких, скрытый паралич сердца». Местный священник отказывался хоронить художника-коммуниста на христианском кладбище. Когда же в прессе появился некролог о его смерти, в это уже никто не поверил, поэтому на похороны почти никто не пришел.

Шура через пять лет вышла замуж за врача, который впоследствии, когда у нее началось психическое расстройство, подал на развод и поместил ее в клинику. Ярмиле пришлось вести судебные споры за наследство мужа. Она умерла в возрасте 44 лет, но успела оставить значительное литературное наследие (стихи, юмористические рассказы, романы, детские книги, биографии), став одной из первых женщин-юмористок в Чехии. Их сын Рихард стал, как и дед, архитектором.

Что же касается психического диагноза писателя, то современные ученые ретроспективно высказывали свои предположения. Так, В. Самохвалов и В. Кузнецов квалифицировали его импульсивные поступки, авантюрные приключения, склонность к эпатажу и мистификациям, запои и бродяжничество — как проявления гипоманиакального поведения. М. Буянов считал, что некоторые его психические особенности можно объяснить эндокринными заболеваниями. По мнению психиатра О. Шувалова, у него наблюдались основные диагностические критерии диссоциального расстройства личности, такие как пренебрежение социальными нормами и правилами, неспособность поддерживать устойчивые отношения с людьми при легкости их установления, неумение делать выводы из негативного жизненного опыта, алкогольная зависимость и т.д.

Биограф В. Менгер писал: «Таким чудаком был Ярослав Гашек. Он умел играть своим именем, честью и всем остальным. Внутренняя жизнь Гашека была замкнута непроницаемым, даже непостижимым кругом, за который не мог проникнуть ни один друг, настоящий или так называемый. Он был без предубеждений, плевал на общественное мнение, и ничто на свете, то есть ни его семья, ни его друзья, не имели для него никакого значения. Он перерос тот маленький чешский мир не на одну, а на несколько голов, и потому ему было так тесно».

НейроNEWS: психоневрологія та нейропсихіатрія. Ярослав Гашек: простий і загадковий. Номер журнала: 1 (166)’ 2026

Своё творчество она описывает словами «одержимость» и «самоуничтожение», ведь всё её наследие является непосредственным отражением её травматического психологического опыта и одновременно способом его преодоления.

Кусама с детства страдала от галлюцинаций и навязчивых состояний, имела проблемы с восприятием сексуальности, переживала депрессии и неоднократно пыталась покончить с собой. Фактически последние 48 лет она продолжает творить, находясь в психиатрической клинике.

Среди цветов

Яёи родилась 22 марта 1929 года в городе Мацумото (Нагано, Япония). Она была младшей из четырёх детей в зажиточной семье землевладельцев, занимавшихся выращиванием цветов и торговлей рассадой и семенами. Первые симптомы её расстройства проявились уже в раннем возрасте. Однажды девочка гуляла среди цветущего поля и внезапно почувствовала, будто окружена цветами, у которых есть лица и которые пытаются её уничтожить. Это вызвало у неё панику, ощущение потери себя в пространстве и необъяснимое желание съесть их все.

В автобиографии художница вспоминала, как в возрасте семи лет рассматривала скатерть с красными цветами, и вдруг они начали расползаться по стенам, потолку и по ней самой, угрожая полностью её поглотить. Она сильно испугалась, побежала по лестнице, но та словно рассыпалась, и она подвернула ногу. Иногда Яёи также видела ауру вокруг предметов, вспышки света на горизонте и отблески на вещах.

Пытаясь справиться со страхом и шоком, девочка начала рисовать: после очередной тревожной галлюцинации она мчалась домой и успокаивалась, подробно изображая «увиденное». Когда же с ней «заговорила» тыква, она разрисовала её и принесла в школу на выставку, за что получила приз. В ранних рисунках Яёи уже появляется горошек — на него её вдохновило наблюдение за камешками на дне реки возле дома. Растительные мотивы и повторяющиеся узоры определили направление её творчества на всю дальнейшую жизнь.

Специалисты считают, что в развитии её заболевания большую роль сыграла нездоровая атмосфера в семье. Отец Камон — примак, финансово зависимый от родственников жены — не пользовался авторитетом, был мягким, склонным к депрессии и искал выход из своего унизительного положения в супружеских изменах. Властная и авторитарная мать, Шигеру, занималась семейным бизнесом, однако не могла удержать мужа и срывалась на младшей дочери. По воспоминаниям художницы, мать заставляла её шпионить за отцом и его любовницами, а затем подробно обо всём докладывать. Увиденные сцены (в частности наблюдение за половым актом) глубоко травмировали девочку, что привело к отторжению мужской телесности и непреодолимому отвращению к сексу.

Кроме того, Шигеру не одобряла увлечение дочери рисованием: отбирала принадлежности, подаренные отцом, и вырывала из рук незаконченные работы. Поэтому Яёи приходилось прятаться и работать очень быстро, без передышки. Позже она вспоминала: «Я находилась под влиянием репрессивного воспитания своей матери. Я боялась всего. Она била меня по несколько раз в день, толкала… контролировала во мне всё. А если я отступала от её требований, злилась и таскала меня за волосы. Она даже ограничивала то, что я могла или не могла носить».

Когда Япония вступила во Вторую мировую войну, Яёи была школьницей и вместе с классом работала на фабрике по пошиву парашютов. Из-за плохих условий у неё началась пневмония, а постоянная темнота и воздушные тревоги ещё больше усилили её панические атаки. Однако девушка не бросила рисование: «Картины казались мне единственным способом выжить в этом мире».

Мать постоянно напоминала Яёи, что она должна выйти замуж по договорённости — за представителя уважаемой семьи — и подбирала потенциальных женихов. Чтобы повысить её шансы, в 1948 году её отправили в Киото в школу этикета. Девушке удалось выпросить разрешение посещать и курсы при университете искусств. Однако программа там включала только традиционное японское изобразительное искусство, что быстро её разочаровало.

Вместо этого художница начала самостоятельно изучать европейские журналы, осваивать живопись маслом в западном стиле и экспериментировать с авангардными техниками. Так сформировался её самобытный абстрактный стиль с изображением природных форм (таких как деревья, цветы, яйца, семена, ростки и т. п.), которые олицетворяют рост и размножение. «Я не считаю себя художником, я занимаюсь искусством, чтобы исправить недостатки, берущие начало в моём детстве, — отмечала Кусама уже в зрелом возрасте. — Единственный способ, который я нашла, чтобы облегчить свою болезнь, — это продолжать творить».

Вернувшись через год домой, Яёи получила не одно предложение руки и сердца, но всем отказала, чем вызвала гнев матери. Она полностью посвятила себя живописи, неутомимо работая целыми днями. В послевоенные годы с материалами было трудно, поэтому её картины нередко писались на мешках из-под семян. Некоторые работы удалось представить на групповых выставках в разных городах. Так, в 1952 году в Мацумото состоялась её первая персональная выставка, на которой было представлено более ста рисунков — но на неё никто не пришёл. Однако художница больше всего стремилась к признанию. Позже она говорила: «Япония была слишком маленькой, слишком рабской, слишком феодальной и слишком пренебрежительно относилась к женщинам. Моему искусству нужна была большая свобода, более широкий мир».

Война каждый день

На одной из выставок Яёи познакомилась с профессором психиатрии Шихо Нисимару, который заинтересовался её творчеством и вскоре представил на конференции доклад «Гениальная художница с шизофренией». Именно он посоветовал ей как можно скорее покинуть дом, поскольку пребывание там лишь усугубляло её расстройство.

Кусама, которую, по её словам, часто мучила тонкая, похожая на шёлк завеса неопределённого серого цвета, опускавшаяся между ней и окружающим миром, действительно стремилась изменить свою жизнь. Увидев в книге репродукцию картины американской художницы Джорджии О’Киф «Чёрный ирис», она была настолько впечатлена, что через посольство получила адрес авторки и в 1955 году отправила ей письмо с несколькими своими рисунками и просьбой помочь попасть в США. Джорджия действительно ответила: предупредила, что в Америке трудно добиться признания, но посоветовала не бояться переезда и смело показывать свои работы.

В 28 лет Яёи совсем не знала английского языка; деньги, выделенные недовольной матерью, ей пришлось зашить в подкладку одежды (поскольку ввоз японской валюты в США был запрещён законом), а также она взяла с собой 60 кимоно — чтобы в случае финансовых трудностей продать их. Перед отъездом она сожгла на берегу реки около двух тысяч своих картин, взяв с собой лишь несколько работ.

Кусама сначала прибыла в Сиэтл (штат Вашингтон), где прожила полгода, а в 1958 году наконец поселилась в Нью-Йорке, о котором мечтала. Она записалась в художественную школу, но фактически не посещала её, поскольку была полностью поглощена творчеством, создавая, по собственному признанию, сотни рисунков ежедневно. Жила эмигрантка очень бедно, иногда питаясь остатками еды из ресторанов, но не отказывалась от своих амбиций: «Я планирую создать революционное произведение, которое перевернёт мир искусства».

Картиной «Тихий океан» (под впечатлением от перелёта) она начала серию масштабных полотен, полностью покрытых узорами, напоминающими вязание, которые назвала «бесконечные сети». Выполненные густой краской маленькие петельки плотно заполняли всё пространство основы — контрастного или схожего цвета. Процесс их создания был чрезвычайно трудоёмким из-за больших размеров, и художница работала, согнувшись или стоя на лестнице, по 40–50 часов подряд, без отдыха и сна. При этом Яёи утверждала, что такая техника изображения положительно на неё влияет, успокаивает, заставляя ощущать ритм и вибрации.

«Я покрывала холст сетями, затем продолжала рисовать ими на столе, на полу и, наконец, на собственном теле», — рассказывала художница. Однажды Яёи заметила, как её сети будто прилипли к окну, и когда она потянулась к ним, они «поползли по её коже», что вызвало приступ паники. Испуганная, женщина даже вызвала скорую помощь, а впоследствии так часто звонила в больницу, что ей в конце концов посоветовали лечь в психиатрическую клинику. Однако она отказалась, желая продолжать работать.

Кроме того, Яёи постоянно приходилось преодолевать предвзятое отношение к своей расовой и гендерной принадлежности: после Второй мировой войны в США сохранялось крайне негативное отношение к японцам, а женщины-художницы, даже американки, не могли рассчитывать на персональные выставки — только на участие в групповых экспозициях. «Это была война каждый день», — вспоминала Кусама тот период. Тем не менее, помня наставления Джорджии О’Киф, она неустанно показывала свои картины всем потенциальным покупателям. Так, однажды Яёи пришлось нести полотно, большее её самой, через 40 кварталов, а когда его не приняли на выставку — возвращаться с ним в ветреную погоду, едва удерживаясь на ногах.

Первым, кто обратил внимание на творчество художницы, был американский скульптор и арт-критик Дональд Джадд, который купил одну из её картин — правда, за 75 долларов и ещё в рассрочку. Вскоре они стали соседями и хорошими друзьями.

В октябре 1959 года Яёи удалось добиться персональной выставки в частной галерее. На ней было представлено пять больших полотен с «бесконечными сетями», крупнейшее из которых превышало 10 метров в длину. В целом выставка получила положительные отзывы. «Это был мой “эпос”, подытоживший всё, чем я была, — говорила авторка. — Я опубликовала манифест, в котором утверждала, что всё — я сама, другие, вся вселенная — будет уничтожено белыми сетями небытия, соединяющими астрономические скопления точек».

Однако это ещё не был тот успех, к которому стремилась Яёи. В то время ей удавалось получить максимум 200 долларов за рисунок. Для сравнения: в 2014 году картина из этой серии («Белый № 28») была продана за рекордные 7,3 миллиона долларов. Тогда же Джорджия О’Киф тайно просила друзей покупать работы Кусамы, которая жила в нищете, постоянно переутомлялась и страдала от галлюцинаций и панических атак. Тем не менее она не прекращала искать новые средства выражения.

Сотни тысяч стержней

В 1963 году Яёи вместе с Дональдом Джаддом нашли на свалке старую лодку, которую притащили в студию и превратили в арт-объект: она покрыла её (включая вёсла) нашитыми из простыней и набитыми наполнителем из старых кресел выступами фаллической формы, а затем сфотографировала и оклеила всю комнату вокруг размноженными изображениями — от пола до потолка. Работа получила название «Выставка тысячи лодок» и положила начало целой серии «Сексуальная одержимость», объединявшей предметы мебели, густо покрытые белыми отростками разного размера.

«Люди часто думают, что я, должно быть, одержима сексом, раз создаю так много подобных объектов. Но всё как раз наоборот — я делаю их, потому что они меня пугают, — признавалась художница. — Я начала создавать фаллосы, чтобы преодолеть своё отвращение к сексу. Повторяя их снова и снова, я пыталась победить страх… Я делаю множество мягких стержней и ложусь среди них. Это превращает страшное в нечто смешное, забавное. Я могу наслаждаться своей болезнью при ярком свете дня. Сейчас количество стержней, которые я создала, достигает сотен тысяч».

Кусама выросла в очень консервативной среде, где ей постоянно внушали, что секс — это нечто грязное и запретное, а отношения между мужчиной и женщиной допустимы лишь в рамках договорного брака, не имеющего ничего общего с чувствами. К этому добавилась детская травма, связанная с изменами отца. Своими инсталляциями она пыталась убедить всех (и прежде всего себя), что физиологические аспекты любви естественны и прекрасны.

Тем не менее Яёи никогда не выходила замуж и не имела детей, хотя в отношениях всё же состояла. Известно, например, что, столкнувшись в Нью-Йорке с финансовыми трудностями, она стала содержанкой одного молодого мужчины, который снимал для неё квартиру и оплачивал материалы для творчества. Также у художницы был короткий роман с Дональдом Джаддом, который вскоре женился, но остался её другом.

В 35 лет Кусама познакомилась с американским художником-сюрреалистом Джозефом Корнеллом, известным экспериментальными короткометражными фильмами и ассамбляжами в виде коробок. Он считался чудаком и затворником и в свои 60 лет всё ещё жил с матерью. Яёи описывала их восьмилетние отношения как романтические, но полностью платонические: «Я не любила секс, а он был импотентом, так что мы идеально подходили друг другу».

Джозеф обожал Яёи и вёл себя крайне навязчиво: бесконечно звонил, иногда по пять часов подряд, отправлял по десятку писем в день, посвящал ей стихи и так далее. Его мать не одобряла это увлечение и однажды, когда художница пришла к ним в гости, вылила на неё ведро холодной воды. В автобиографии Кусама подытожила: «Я глубоко уважала Джозефа Корнелла и была благодарна за его заботу. Из всех моих друзей-художников он был лучшим».

В 1965 году Кусама создала восьмиугольную зеркальную комнату, положившую начало её знаменитым «комнатам бесконечности», которые позже принесли ей мировую славу. Это стало непосредственным воплощением её галлюцинаций — когда узор «расползается» во все стороны и в итоге поглощает её саму. В первой комнате из этой серии пол был покрыт множеством, умноженных зеркалами, белых фаллических форм, расписанных красным горошком.

Именно горошек — «круглый, мягкий, яркий, нелепый и бессознательный» — стал любимым орнаментом Яёи. С середины 1960-х годов она начала наносить его на всё: холсты, предметы, одежду, животных и людей. «Если есть кошка — я стираю её, наклеивая на неё горошек. Я стираю лошадь, покрывая её горошком. И я стираю себя, нанося такой же узор на своё тело», — говорила художница. На эту тему она даже создала короткометражный фильм («Самоуничтожение Кусамы», 1967). По мнению специалистов, это было проявлением её деперсонализации — чувства отчуждения от собственного тела или сознания и стремления отменить реальность, когда она причиняет слишком много страданий.

Тело как арт-объект

Современники описывали Яёи как человека амбициозного почти до агрессивности, стремящегося любой ценой добиться признания — причём не только в Америке, но и в Европе. Однако там её работы принимали на выставки редко и неохотно. Когда в 1966 году в Венеции планировалась биеннале, Кусаме отказали в участии, но это её не остановило. Она заказала 150 зеркальных шаров, приехала в золотом кимоно и развернула у входа на мероприятие свою инсталляцию «Сад нарциссов». Табличка рядом гласила: «Нарциссизм на продажу»: за 2 доллара можно было купить один шар. Это была прямая критика коммерциализации мира искусства. Организаторы биеннале вызвали полицию, но художница, вместо того чтобы уйти, сняла кимоно и, оставшись в красном трико, начала танцевать и позировать среди своих шаров.

Даже в самых тяжёлых обстоятельствах Яёи всегда одевалась изысканно, а на официальные мероприятия приходила в кимоно, подчёркивая собственную маргинальность. В слайд-проекте «Walking Piece» запечатлена её прогулка по улицам Нью-Йорка в кимоно и с зонтом в цветах — как протест против расовой дискриминации в США. В 1960-е годы художница начала выпускать собственную линию одежды — в горошек, украшенную макаронами и фаллическими аппликациями, прозрачную и с вырезами для груди и ягодиц, а также необычные туфли и сумки. Ей даже удалось открыть собственный магазин в престижном универмаге «Блумингдейлс».

Наибольшую известность, однако, получили её хеппенинги с провокационными названиями — «Фестиваль тела», «Анатомический взрыв» и другие. Художница устраивала смелые акции в популярных местах Нью-Йорка, выступая против милитаризации и ограничений арт-истеблишмента. Эти перформансы нередко разгоняла полиция, поскольку участники полностью раздевались, а Яёи разрисовывала их тела в горошек. Это символизировало разрушение барьеров, связанных с гендерной, сексуальной и социальной принадлежностью, а также воплощало её идею бесконечности и растворения в пространстве.

«Сексуальная одержимость и страх секса живут во мне бок о бок», — признавалась Яёи. Подобные скандальные вечеринки с раздеванием проходили и в её студии, фотоотчёты о которых даже публиковались в виде отдельного журнала «Оргия Кусамы». Сама художница тоже не стеснялась обнажаться на публике, но в оргиях участия не принимала, а, касаясь обнажённых тел кистью, по воспоминаниям, оставалась отстранённой — словно рисовала на холсте.

В её акциях часто участвовали гомосексуалы. Вопреки распространённым тогда предубеждениям, художница относилась к ним доброжелательно. В 1968 году она даже устроила первое в Нью-Йорке гомосексуальное свадебное мероприятие, для которого создала оригинальное двойное платье.

Яёи, с одной стороны, позиционировала себя как аутсайдерку, а с другой — стремилась к максимально широкой известности. Художницу нередко называют пионером поп-арта, однако её творчество трудно отнести к какому-либо одному направлению или стилю, ведь оно является глубоко личной попыткой разобраться в собственных страхах, травмах и повторяющихся видениях. Сама авторка использовала термин «психосоматическое искусство».

Исследовательница Лаура Гоптман писала, что Кусама не видела различия между своим творчеством и собой: «Вероятно, для неё не существовало “я”». Она словно растворялась в собственной работе. Нередко в своих инсталляциях она лежала обнажённой среди фаллических форм — не как тело, а как арт-объект. В своём искусстве она ощущала, что уничтожает не только себя, но и сам мир. Лишь её живопись «бесконечных сетей» пульсировала жизнью, становясь единственной реальностью. Её искусство вытесняло для неё внешний мир.

Белая завеса

Однако за всей внешней эпатажностью и самоуверенностью Яёи была уязвимой, склонной к отчаянию и депрессиям. Американское искусство по-прежнему оставалось «мужским». В любой сфере мужчины добивались признания и богатства несравнимо меньшими усилиями, чем женщины. В автобиографии 2002 года художница откровенно обвиняла коллег, которые прославились, используя украденные у неё идеи. Так, основатель поп-арта Энди Уорхол, впечатлённый её «Выставкой тысячи лодок», в частности стенами, оклеенными фотографиями, вскоре создал собственные обои с повторяющимся изображением коровы и сделал себе имя на этой концепции. Клас Ольденбург, автор скульптур из твёрдых материалов, увидев мебель Кусамы со «стержнями», начал создавать мягкие объекты, которые принесли ему успех. А художник Лукас Самарас, посетив её «комнату бесконечности», уже через несколько месяцев открыл собственную очень похожую зеркальную инсталляцию — но в гораздо более престижной галерее.

Яёи настолько тяжело переживала подобные унижения и присвоение идей, что даже предпринимала попытки самоубийства. В частности, после инцидента с Самарасом она впала в глубокую депрессию, почти не выходила из дома, а затем выбросилась из окна — но упала на велосипед и осталась жива. В более позднем интервью Кусама признавалась, что постоянно страдала от суицидальных мыслей: «Этот импульс был патологическим. Я вдруг видела, как опускается белая завеса. Начинала дрожать, хваталась за колонну. Стоило мне чуть пошевелиться — я бежала к окну и выбрасывалась. Это невозможно вылечить, потому что это следствие травмы моего детства… Когда я в таком состоянии, я не могу вернуться домой. Мне приходится оставаться в больнице».

Друзья посоветовали Яёи обратиться к психотерапевту. Тэруо Хиросэ, который взялся лечить её бесплатно, поставил диагноз «невроз навязчивых состояний». Однако пройденный курс психоанализа, по словам художницы, мало помог, поскольку ей помогал лишь один вид терапии — искусство: «Разбирая свои навязчивые идеи с помощью психоанализа, я исчерпала свою творческую энергию. Это было просто расчленение».

В начале 1970-х годов скандальная слава Кусамы дошла и до Японии: родители отреклись от неё, а школа даже вычеркнула её имя из списка выпускников. Когда о художнице писали в японских газетах, её родственники обходили киоски в Мацумото, стараясь скупить весь тираж, чтобы никто не узнал об их «позоре». В Америке её тоже всё чаще критиковали за проявляемые амбиции. Так, один из журналов писал, что «её жажда публичности никогда не оставляет места вкусу», а её хеппенинги называл «шоу уродцев».

Смерть Джозефа Корнелла от сердечной недостаточности в последние дни 1972 года окончательно сломила Яёи. После этого она приняла неожиданное решение — покинула США и вернулась в Японию, в родной город, где пыталась работать арт-дилером. Несмотря на напряжённые отношения с семьёй, после смерти отца в 1974 году её психическое равновесие сильно пошатнулось: вновь «опустилась белая завеса», началась тяжёлая депрессия, всплыли детские травмы, галлюцинации, и она почти перестала рисовать. Одной из немногих работ того периода стала мягкая скульптура «Смерть нерва», символизирующая чувство утраты. Вместо этого Яёи начала писать: составила сборник стихов «7», а также роман «Манхэттенский наркоман-самоубийца».

Яёи уже не могла справляться со своим расстройством самостоятельно, поэтому в течение следующих двух лет трижды была госпитализирована. Затем она нашла больницу Сэйва в пригороде Токио, где практиковали арт-терапию. В марте 1977 года Кусама поступила туда и остаётся там по сей день (уже 48 лет). Под наблюдением специалистов она вернулась к творчеству — сначала создавала коллажи, много писала (на сегодня опубликовано уже 12 её романов и автобиография). Привыкшая к большим студийным пространствам, художница остро ощущала нехватку места в клинике, поэтому вскоре арендовала студию неподалёку, где могла работать по 8–9 часов в день, а вечером возвращалась в палату.

Однако в художественной среде о ней полностью забыли почти на 15 лет. Лишь в 1989 году, благодаря усилиям арт-дилера Александры Манро, в Нью-Йорке состоялась крупная ретроспективная выставка, возродившая интерес к её творчеству. А в 1993 году Яёи стала первой японской художницей, приглашённой на Венецианскую биеннале. Ей было уже 64 года, она очень боялась нервного срыва и приехала на мероприятие в сопровождении психиатра. Её экспозиция включала как ранние работы, так и новые — например, зеркальную комнату с тыквами в чёрный горошек. Выставка имела феноменальный успех и не только вернула ей прежнюю славу, но и многократно её усилила.

«Если бы не искусство, я бы покончила с собой»

Созданные в новом тысячелетии картины и инсталляции Кусамы поражают яркими красками, сияют огнями и привлекают невероятное количество поклонников по всему миру. Среди её идей 2000-х годов — серия гигантских цветов из стекловолокна и пластика, представленная на юбилейной выставке к её 80-летию. Ещё одна интересная работа — «комната самоуничтожения»: обычное помещение с простым белым интерьером, куда посетители, заходя, получают цветные кружки и могут наклеивать их где угодно, участвуя в создании арт-объекта.

Имя художницы стало настоящим брендом. В частности, она сотрудничала с японским оператором мобильной связи. В 2012 году Кусаму пригласил к сотрудничеству французский модный дом Louis Vuitton, результатом чего стала их первая совместная коллекция; в 2023 году появилась и вторая.

Наибольшее признание Яёи принесли её «комнаты бесконечности», которых она создала уже более двух десятков. Помимо множества зеркал, в них размещены мигающие огни, шары и другие предметы в горошек, иногда звучит музыка. В одни комнаты можно войти, в другие — лишь заглянуть через отверстие. С развитием социальных сетей селфи из «комнат бесконечности» Кусамы приобрели огромную популярность среди пользователей Instagram. Где бы ни экспонировались эти инсталляции, к ним выстраиваются длинные очереди, в которых приходится стоять по несколько часов. В 2018 году музей в Лос-Анджелесе продал 90 тысяч билетов за один день. Уже в 2013 году галерея в Нью-Йорке была вынуждена ввести ограничение на пребывание в комнате — 45 секунд, а позже сократить его до 30 секунд.

В 2017 году в Токио открылся отдельный музей Яёи, которую называют самой успешной художницей современности. В специально спроектированном здании дважды в год проходят выставки её работ.

Сейчас художнице почти 97 лет. Она по-прежнему находится в психиатрической клинике, из-за проблем со здоровьем передвигается в инвалидном кресле, но продолжает неустанно работать в студии, а её работы успешно экспонируются по всему миру. Одна из её последних выставок, прошедшая в 2025 году в Австралии, стала беспрецедентной для страны, собрав рекордные 480 тысяч посетителей. До 8 марта 2026 года в музее Кусамы проходит новая выставка, объединяющая её ранние рисунки и инсталляции, архивные видеозаписи скандальных хеппенингов, а также новые работы. Уникальную ретроспективу её творчества за семь десятилетий в течение года смогут увидеть жители Германии и Нидерландов.

«Когда-то давно я решила, что всё, что я могу, — это выражать свои мысли через искусство, и я буду продолжать делать это до самой смерти, даже если никто никогда не увидит моих работ, — говорит Яёи. — Сегодня я никогда не забываю, что мои работы тронули миллионы людей по всему миру». Ей также часто приписывают слова: «Если бы не искусство, я бы покончила с собой». Очевидно, желание творить всегда было для неё сильнее желания умереть.

Тот факт, что всё творчество Кусамы выросло из её психических травм и галлюцинаций, не всегда одобряется критиками. Некоторые считают, что она чрезмерно обнажается перед публикой — раскрывая не только душу, но и тело. Кстати, все её романы и стихи также автобиографичны. В интервью она неустанно говорит о своих страхах и навязчивых состояниях, что один из журналов назвал «отдельной формой одержимости». Однако большинство искусствоведов убеждены, что болезнь является неотъемлемой частью её гениальности: хотя она использует творчество как терапию, её состояние остаётся неисчерпаемым источником вдохновения.

Часть исследователей вообще сомневается, что Кусама страдает психическим расстройством, ведь она остаётся продуктивной даже в столь почтенном возрасте, выглядит сосредоточенной и логично излагает мысли. Другие же спорят о её диагнозе. Официально он не разглашается, но предполагают наличие обсессивно-компульсивного расстройства или шизофрении — с такими проявлениями, как паранойя, отчуждённость, деперсонализация, панические атаки, фрагментация восприятия и другие.

«Я каждый день борюсь с болью, тревогой и страхом, и единственный способ облегчить свою болезнь, который я нашла, — это продолжать создавать искусство», — писала Яёи в автобиографии «Бесконечная сеть». Она не только оставила глубокий след в современной культуре, но и стала пионером в борьбе со стигматизацией людей с психическими заболеваниями.

---

НейроNEWS: психоневрологія та нейропсихіатрія. Яйої Кусама: одержимість у горошок. Номер журналу: 2 (167)’ 2026