Его отец, Вальтер Скотт-старший (1729–1799), был сыном фермера, но сумел получить высшее образование и стать адвокатом. Он отличался твердыми принципами, честностью и прямодушием, однако при этом не умел справляться со своими делами и деньгами. Для него также была характерна ригидность, аскетизм, увлечение церковными книгами и необъяснимая тяга к организации и посещению похорон.

Мать, Анна Резерфорд (1739–1819), дочь профессора медицины Эдинбургского университета, получила достаточно основательное образование в частной школе. Она была открытой и общительной, с чувством юмора и талантом непревзойденной рассказчицы. За Скотта Анна вышла замуж в 19 лет и родила ему 12 детей, шестеро из которых умерли в раннем возрасте.

Вальтер (по-домашнему — Уотти) был девятым. По его словам, «чрезвычайно здоровым и сильным малышом», однако недолго. Его первая няня болела туберкулезом, который пыталась скрыть, но была вовремя разоблачена и уволена, не успев его заразить. Мальчик рос очень активным и неугомонным.

Однако в возрасте полутора лет как-то проснулся с лихорадкой, которую связали с прорезыванием зубов. А после трех дней, проведенных в постели, во время купания неожиданно оказалось, что он не может двигать правой ногой. Обеспокоенная мать обратилась к своему отцу-врачу Джону Резерфорду, тот консультировался с коллегами, но причину выяснить так и не удалось. Ни вывиха, ни растяжения не было, а примененные различные местные средства не имели никакого эффекта.

Современные исследователи убеждены, что это был один из первых на Британских островах случаев заболевания полиомиелитом. Полиовирус поражает преимущественно нервы спинного или ствола головного мозга и приводит к необратимому параличу конечностей, что и произошло у писателя.

Маленького Уотти в итоге отправили на ферму к дедушке Скотту в Пограничный край, где главные надежды возлагались на целебное воздействие воздуха и народные методы лечения. Как он вспоминал, каждый раз, когда резали овцу, его заворачивали в свежеснятую шкуру и, приманивая часами, побуждали ползать. Впрочем, его подстерегала и новая опасность. По материалам биографа Хескета Пирсона, его няня сошла с ума из-за неразделенной любви и решила зарезать мальчика: отнесла на болото, но потом передумала и вернулась с покаянием. Периодически Уотти оставляли кататься на выгоне под присмотром пастуха, и однажды забыли забрать во время грозы, что его, однако, не испугало.

Со временем он уже смог стоять, а потом и передвигаться, позже научился кататься на пони. Но его правая нога так и осталась значительно меньше и короче, поэтому, когда другие дети бегали и играли, ему оставалось сидеть возле бабушки и тети, слушая их рассказы. Будущий писатель с малых лет демонстрировал острый ум: рано начал читать, а услышав балладу, сразу повторял из нее целые отрывки. Его память была поистине феноменальной, ведь он помнил себя еще младенцем. По мнению доктора Дэвида М. Грея, у него могло произойти и поражение части головного мозга, что привело к более полному его развитию.

Целый год Скотт прожил вместе с тетей в курортном г. Бат (Англия), где к нему применяли электрические процедуры и лечили минеральными водами. Однако заметного эффекта это не дало, как и позже оздоровление на восточном побережье Шотландии. Зато увиденные по дороге достопримечательности Лондона он помнил в деталях и через 25 лет, а впечатления от спектакля по Шекспиру остались с ним до конца жизни.

Зимой 1777 г. Уотти наконец вернулся к родителям в Эдинбург. Трое братьев и сестра, которые его по сути не знали, относились к нему довольно враждебно, били и насмехались над его хромотой и не по годам острым умом. Впоследствии он вспоминал: «Никогда не забуду обиду, которая душила меня, и смешанного чувства, объединившего гнев на собственную беспомощность и зависть, с которой я следил за свободными движениями моих резвых братьев». Лишь с четвертым братом Томом у него сложились дружеские отношения. Но самой главной опорой была для него мать: «Более доброй матери и представить нельзя, и если я чего-то достиг в этом мире, то главным образом потому, что она с самого начала меня поддерживала».

Все по плечу

Хотя иногда ему приходилось отстаивать собственное достоинство кулаками, Скотт вырос незлобивым и доброжелательным юношей. После подготовки с репетитором его отдали в среднюю школу, которую он откровенно ненавидел и потому не отличался особыми успехами. Но в кругу сверстников Вальтер быстро завоевал популярность как непревзойденный рассказчик, стал более уверенным в себе и, несмотря на свой недостаток, начал заниматься скалолазанием, став первым в этом виде спорта.

В обход учебной программы он много, но бессистемно читал, запоминая прочитанное на всю жизнь: «Моей памяти редко когда не удавалось сохранить любимый поэтический отрывок или песенку из спектакля, не говоря уже о пограничных балладах; имена же, даты и другие исторические формальности весьма досадно не давались мне».

Желание охватить как можно больше книг, в свою очередь, побудило его к изучению языков. Так Скотт фактически самостоятельно овладел французским, немецким, испанским и итальянским языками.

В ноябре 1783 г. он поступил в Эдинбургский городской колледж, но через год вынужден был прервать учебу из-за внутреннего кровоизлияния. Его первый биограф Джон Локхарт утверждал, что было кровотечение в нижнем отделе кишечника. Другие исследователи высказывали предположения о туберкулезном процессе или тифе. И снова, когда другие ребята развлекались, Вальтер оказался прикованным к постели. К нему применяли довольно странное лечение: его держали на морозе, пускали кровь, разрешали употреблять лишь овощи и запрещали говорить, однако можно было читать и играть в шахматы.

После нескольких рецидивов писатель все же выздоровел, что врачи назвали настоящим чудом. Более того, благодаря настойчивости и упрямству ему удалось не только вернуться к привычной жизни, но и интенсивно заниматься спортом. Он выполнял силовые упражнения для верхней части тела, сформировав коренастый торс и развив большую мощь в руках. Также Скотт пропагандировал двигательную активность на свежем воздухе. По объективным причинам он отдавал предпочтение верховой езде, но не ограничивался этим: немало ходил и пешком, в частности исследовал с друзьями окрестные замки и поля битв, путешествовал на дальние озера или в горы, охотился и рыбачил. Поскольку правой ногой Вальтер едва доставал пальчиками до земли, то двигался, перекатываясь с боку на бок всем телом, и должен был опираться на палку. Однако это его не останавливало: он передвигался хоть и медленно, но мог идти непрерывно долгое время.

А в 1786 г. отец взял его учеником в свою юридическую контору. Хотя эта профессия не слишком привлекала 15-летнего юношу и вызывала у него скуку. Впрочем, из уважения к отцу Вальтер старательно выполнял свои обязанности и, кроме того, получил возможность на работе читать, а подработка переписыванием документов помогла ему оплачивать библиотеку и театр.

Попав в среду юристов, Скотт стал заботиться о собственном внешнем виде, стал завсегдатаем различных клубов и завел немало друзей, которых развлекал собственными блестящими рассказами и с которыми нередко выпивал. По воспоминаниям одного из них, он «отличался довольно несдержанной и раздражительной натурой», что, однако, успешно подавлял и всегда оставался исключительно тактичным, никогда не теряя хорошего настроения.

Впрочем, будучи душой компании, писатель чувствовал также и потребность в уединении, «находя в сокровенных своих мечтах источник неисчерпаемого наслаждения». Периодически он совершал прогулки в одиночестве, во время которых так глубоко погружался в себя, что забредал довольно далеко и надолго, и родные не знали, где его искать.

В колледж Вальтер вернулся в 1790 г. и через год получил диплом адвоката. Отец поручал ему некоторые судебные дела, но особых достижений на юридическом поприще он не имел, потому что на самом деле чувствовал тягу к другому: «У меня всегда было сердце солдата, хотя из-за хромоты я не пригоден к этому делу». Однако мечту ему удалось осуществить, хотя и не на профессиональном уровне.

После французской революции по всей Англии создавались добровольческие отряды легкой кавалерии, поэтому Скотт, не оставляя адвокатуры, сформировал корпус королевских легких драгун, в котором стал казначеем, квартирмейстером и секретарем. К этой волонтерской деятельности он относился не просто с ответственностью, а с искренней страстью, собственным упорством и вдохновением поднимая дух всего корпуса.

Глубокие места

Из-за своего увечья Вальтер в юности был крайне нерешительным с представительницами противоположного пола, однако впоследствии сумел сместить акцент на собственные преимущества. «Я, бывало, завидовал на танцах парням, которые умели поработать ногами; но потом убедился, что стоит мне оказаться в обществе девушек — и, как правило, я достигаю того же самого благодаря живому общению», — говорил он, намекая на свои декламаторские способности.

Самой большой его любовью стала Вильямина Белшес, дочь адвоката. Они познакомились, когда ей было всего 15, а Скотту — 20, и встречались пять лет, чередуя свидания с долгими расставаниями. Он вспоминал, что жил между отчаянием и надеждой: «три года сладких грез и два года пробуждения от них — вот, собственно, и вся история любви». Официальной помолвки между ними так и не состоялось, однако, когда к Вильямине посватался сын банкира, она сразу дала согласие, еще и сама прямо сообщила об этом Вальтеру. По воспоминаниям друзей, Скотт находился в таком тяжелом психическом состоянии, что они даже опасались, как бы он с горя не сошел с ума.

Вильямина не стала счастливой в этом браке и умерла в возрасте 34 лет. Писатель так никогда и не смог ее забыть, хотя сам женился через полтора года после их разрыва. Живую и веселую француженку Шарлотту Шарпентье (1770–1826) он встретил во время конной прогулки и уже через три недели сделал ей предложение. Шарлотта получила монастырское воспитание, поскольку ее отец, начальник военной академии, после побега жены с любовником передал детей опекуну. Ее сначала оттолкнула хромота ухажера, девушка запретила ему приезжать, называла нахрапистым и сумасшедшим. Хотя он писал ей пылкие письма, обещая вскоре стать главным судьей графства и первым богачом, и клялся, что «готов жить и умереть только ради Вас».

Пара обвенчалась 24 декабря 1797 г., а за последующие восемь лет у них родилось пятеро детей, из которых только первый умер младенцем. Старшая дочь Софи, кроткая и музыкально одаренная, была любимицей отца. Выйдя замуж за редактора Джона Локхарта, она единственная подарила ему внуков. А старший сын Вальтер воплотил его мечту, сделав блестящую военную карьеру (дослужился до подполковника), но в браке детей не имел. Младшая дочь Анна, красивая и талантливая, осталась незамужней и жила вместе с родителями. Сын Чарльз, получив диплом юриста, стал британским послом в Неаполе.

Творец очень любил детей, а потом и внуков. Но однажды гости поинтересовались, любит ли он жену, на что получили ответ: «Мы с миссис Скотт решили пожениться, руководствуясь чувством самой искренней симпатии, и за годы брака это чувство не уменьшилось, а еще и возросло. Конечно, ему не хватало того самозабвенного любовного безумия, которое, кажется, человеку суждено познать в жизни лишь единственный раз. Тот, кто, купаясь, едва не утонул, редко осмелится снова соваться в глубокое место».

Неотъемлемой частью их семьи также считались собаки. Вальтер постоянно был окружен четвероногими разных пород, которые сопровождали его даже во время путешествий. Один из первых его любимцев — Кэмп, гибрид терьера и бульдога, всегда лазил с ним по скалам, демонстрируя простейший путь. На многих портретах вместе с хозяином изображен гибрид мастифа и борзой по кличке Майда.

Когда у писателя возникли финансовые проблемы, он не в последнюю очередь беспокоился за собак: «…мысль о том, что придется расстаться с этими бессловесными существами, причиняет мне невыразимую горечь… Я уже будто слышу, как они скулят и везде меня разыскивают». Скотт очень тяжело переживал смерть любимцев и устанавливал в память о них каменные статуи. В одном из писем он размышлял: «Почему у собак такая короткая жизнь? Мне кажется, что Господь сделал ее такой из сострадания к человеку: ибо, если мы так страдаем, теряя пса, с которым прожили вместе 10 или 12 лет, то что тогда было бы с нами, если бы они жили вдвое дольше?»

Творчество как наслаждение

Вальтер рос на шотландском фольклоре и, хотя работал адвокатом, много времени путешествовал по деревням, собирая народные баллады. Результатом этой деятельности стал изданный им трехтомный сборник «Песни шотландской границы» (1802). Сам он начал писать стихи еще в 11-летнем возрасте, однако первую свою поэму — «Песнь последнего менестреля» — опубликовал, когда ему исполнилось 33 года. Последующие поэмы («Мармион», «Дева озера», «Рокби», «Властитель островов» и др.) стали настоящими бестселлерами и принесли автору славу.

Поэтические произведения давались ему очень легко: «Мои стихи попадают со стола сразу в типографию. Иногда мне самому трудно объяснить, что я хотел в них сказать». Скотт никогда не перечитывал написанное дважды, а после публикации терял всякий интерес к своим поэмам и даже собственным детям никогда не давал их читать.

Также Скотт пробовал писать и прозу, но годами перекладывал черновики с места на место, пока однажды не сел и не завершил произведение за три недели. Этот первый его исторический роман под названием «Уэверли» вышел в свет, когда автору исполнилось уже 43. Будучи на то время судьей, он решил скрыть свое имя и, в отличие от поэм, собственные прозаические книги публиковал анонимно.

Вполне заслуженно Вальтера называют «отцом исторического романа», ведь он не просто возродил этот уже забытый жанр, а разработал универсальную схему, по которой работали все его последователи. Среди лучших образцов жанра — «Айвенго», «Роб Рой», «Кенилворт», «Ламмермурская невеста», «Квентин Дорвард» и др., в которых наряду с историческими лицами действуют вымышленные персонажи, которые путешествуют, воюют и влюбляются.

Скотт был плодовитым прозаиком, выпуская по два романа ежегодно, и работал очень быстро, полагаясь лишь на интуицию: «Иногда мне кажется, что рука у меня пишет сама, независимо от головы. Раз двадцать я начинал писать по определенному плану, но ни разу не придерживался его до конца, максимум — на полчаса». Взявшись за новую книгу, он не имел ни малейшего представления, каким будет ее конец и даже следующая глава. Завершив работу за считанные недели, сразу отдавал ее в издательство, ведь с трудом разбирал собственный почерк и потому второй раз перечитывал текст только в печатной корректуре.

Бесспорно, большой опорой была и его исключительная память. Так, в 54 года Вальтер утверждал, что по первой строке может повторить любое письмо, написанное им за последние четыре десятилетия. Многие стихи и поэмы своих современников он был способен повторить уже после первого прочтения. Немало эпиграфов к его романам взято из книг, прочитанных им еще в ранней юности. Как отмечал биограф Х. Пирсон, «в истории человечества он, возможно, является единственным примером сочетания феноменальной памяти с богатым воображением».

Современные критики обнаруживают в его произведениях ряд недостатков: небрежная манера письма, затянутые вступления, многословие, неравномерное развитие сюжета, недостаток художественной целостности и т.д. Но при жизни автора его романы имели просто ошеломляющий успех. Восторженные читатели с нетерпением ожидали появления каждой новой его книги, которые сразу после выхода разметали с полок книжных магазинов. Художник положил начало такому явлению как литературный туризм: все места, в которых разворачивались события его произведений, неизменно становились популярными туристическими объектами, одновременно способствуя популярности Шотландии.

Однако при этом Вальтер продолжал скрывать свое авторство в течение тринадцати лет — все его романы выходили с подписью «от автора „Уэверли“». Более того, в предисловии обычно речь шла о том, что он является лишь составителем, который нашел заметки, дневники, рассказы другого человека и просто их беллетризует. Этот подход не только позволял ему избежать личной ответственности и критики, но и стал своеобразной игрой: пока читатели дискутировали, кто является этим таинственным автором или писателями (ведь один человек не способен столько создать!), он и сам отстраненно обсуждал собственные книги и даже писал на них рецензии, и не только хвалебные.

Вальтеру Скотту очень нравился литературный труд как процесс: «Чем бы ни объясняли побудительные мотивы творчества — желанием славы или обогащения — я считаю, что единственный стимул — это наслаждение, которое дарит напряжение творческих сил и поиск материала. На других условиях я писать отказываюсь — так же, как не стану охотиться, только чтобы пообедать кроликом. Однако, если это занятие будут сопровождать слава и деньги, возражать против этого так же глупо, как выбросить пойманного кролика». Свой литературный труд он называл «пустыми развлечениями, вроде игры в мяч или катания обруча», ведь у него было еще, кроме него, множество других дел.

Шум крови в жилах

После смерти отца Вальтер бросил адвокатуру, получив должность главного судьи графства Селкирк, которую занимал до самой смерти, а с 1806 г. еще и работал по совместительству секретарем на сессиях Высшего суда Шотландии по гражданским делам. Из-за этого часть года он жил в столице, где имел собственный дом, а остальное — в Шотландском пограничье, где обустраивал свою жизнь сельского помещика.

Женившись, писатель сначала снимал на лето загородный дом, затем приобрел небольшое имение Эшстил, где прожил с семьей восемь лет. Продав его в 1811 г., он купил усадьбу Эбботсфорд на реке Твид, которая стала царством его неутомимой деятельности. Это была ферма на 100 акров с прудом и прибрежным лугом, однако Скотт упорно скупал окрестные земли, увеличив за пять лет свои владения почти втрое. Не заинтересованный в разведении скота и выращивании аграрных растений, он был одержим высаживанием деревьев: осушал болота, удобрял пустыри и собственноручно сажал десятки тысяч саженцев — купленных, выписанных и полученных в подарок.

Другой его манией стало облагораживание дома. Начав с пристройки нескольких комнат, за десятилетие Вальтер превратил его в пышный замок, «дом-роман вроде помещичьих имений старой Шотландии». Так, прихожую в нем украшала солидная коллекция исторического оружия, а большую часть кабинета занимала огромная библиотека и т.д. В Эбботсфорд постоянно съезжались его многочисленные друзья, ведь Скотт славился невероятным гостеприимством и щедростью, любил веселье и живое общение. Он обычно рано просыпался и перед развлечением посетителей и хозяйственными делами успевал еще до завтрака несколько часов посвятить и литературному труду. У него была неизменная привычка — отвечать на все письма в день их получения.

Не менее насыщенной была и жизнь творца в столице. Кроме работы на сессиях, он выполнял обязанности президента новой нефтегазовой компании, основал и возглавил клуб, занимавшийся переизданием редких книг, был председателем Эдинбургского королевского общества и ряда собраний.

К тому же в 1818 г. Вальтер нашел регалии шотландского трона и впоследствии был удостоен титула баронета. Он очень уважал звание, но при этом не имел никакого чванства или снобизма, проявлял терпимость, уважение и понимание к другим, с уважением относился даже к слугам. Однако высший свет не пришелся ему по душе: недостаток изысканности и утонченности у него дополняли скромность, неприхотливость и убеждение в собственной посредственности.

Занимая пост судьи, Скотт много лет умалчивал о своем бизнесе, а именно о правах собственности на типографию братьев Баллантайн, в которой выходили его прозаические книги, и о сотрудничестве с издателем Арчибальдом Констеблом. В то же время он лично занимался подготовкой к печати произведений других авторов, упорядочивал горы материалов, ездил за уточнением деталей и т.д., однако мало интересовался финансовым аспектом издательского дела, демонстрируя откровенную нерассудительность и расточительность.

Вальтер считал смену деятельности лучшим отдыхом и никогда не сомневался в собственных силах, беспокоясь только, чтобы хватило времени на все его замыслы. Именно тогда он находился в отличном здоровье и хорошем настроении, успевал и работать, и развлекаться, да еще и сетовать на свою чрезмерную лень. «Я разрывался на части, но как же прекрасно радостно мне жилось! — вспоминал он. — Кровь шумела в жилах — у меня было ощущение, будто на свете нет ничего такого, что не было бы мне по плечу».

Затуманенный лоб

Однако после 45 лет Скотт начал болеть: сначала травмировался, упав с лошади, а затем неожиданно заболел желчнокаменной болезнью. А весной 1817 г. он впервые почувствовал резкие колики, спазмы и тошноту. Приступы регулярно повторялись и длились по несколько часов, а боль была настолько сильной, что он иногда терял сознание и однажды даже уже благословил детей. Врачи пускали ему кровь, прикладывали раскаленную соль, а в качестве обезболивающего назначали опий и его производные. Писатель не мог отказаться от него, хотя сетовал, что это вызывает сильную усталость и хандру, которые пытался развеять, катаясь верхом (но уже не на коне, а на пони) — чтобы «разогнать проклятые испарения от лауданума, который я вынужден был проглотить». Самым действенным средством оказалась каломель — препарат на основе ртути, который пришлось принимать регулярно и длительное время.

Острая фаза болезни длилась три года, в течение которых Вальтер не прекращал работать. Даже при самых тяжелых приступах, сопровождавшихся невыясненными судорогами, он с постели диктовал новые произведения. Именно тогда появились одни из лучших его книг — «Ламмермурская невеста», «Легенда о Монтрозе», части «Айвенго» и «Роба Роя».

Это действительно загадочный эпизод биографии творца: задокументировано, что, когда ему принесли уже напечатанную «Ламмермурскую невесту», он не мог вспомнить «ни одного обстоятельства, ни одного разговора из этого романа, ни одного из выведенных характеров». Подобное повторилось с «Айвенго», который тоже вызвал у него сомнения, действительно ли он его написал.

Версия об эпилептическом характере этих судорог не имела подтверждения. По мнению современных специалистов, это могло стать следствием болевого синдрома и наркотического опьянения из-за употребления определенных препаратов (Дж. Бьюкен) или это был органический амнестический синдром вследствие сосудистого заболевания головного мозга (О. Шувалов).

В конце концов Скотт выздоровел и вернулся к привычной жизни, но не такой насыщенной, как раньше. Он уже не настолько интенсивно занимался физической деятельностью, а в письмах начал сетовать на подавленность и мозговые симптомы. Кроме того, в 1819 г. один за другим ушли из жизни его мать, любимые тетя и дядя (кстати, большинство его родственников умирали в результате инсульта). Однако, по словам биографов, «воображение вместе с прекрасной памятью спасало его от долгих периодов меланхолии или пессимизма».

А в 1825 г. писателя постиг финансовый крах. В его типографии не велось никакого бухгалтерского учета, а многочисленные долги, умалчиваемые партнерами, покрывала запутанная система вексельных кредитов, которая в один миг рухнула. Скотт должен был не просто признать свою предпринимательскую деятельность, а еще и взял на себя (хотя был не единственным акционером) уплату всей задолженности в сумме 116 838 фунтов. Он гордо отказался от помощи друзей, продал дом в Эдинбурге и занял под залог Эбботсфорда 10 тысяч фунтов. Основную часть обязался выплачивать из судейской зарплаты и гонораров за книги, признавшись в конце концов публично, что является «автором „Уэверли“».

«Стою так же крепко, хотя лоб несколько затуманен. Передо мной открывается новый путь, — бодрился Скотт на людях и добавлял: — У меня такое ощущение, будто я сбросил с плеч роскошную, но очень тяжелую одежду, которая меня больше обременяла, чем защищала». Однако его семье пришлось отказаться от привычного быта и экономить буквально на всем. Особенно тяжело это переживала жена Шарлотта, которая к тому же не имела крепкого здоровья и еще смолоду «сидела» на обезболивающих. А в начале 1826 г. у нее диагностировали грудную водянку (гидроторакс), от которой она и умерла в мае этого года.

Потеря жены полностью выбила писателя из колеи. Первое время он находился в состоянии оцепенения и отчужденности, но потом уже не мог сдерживать собственных эмоций: «У меня истерическое состояние, заставляющее людей плакать, проявляется с ужасной силой — горло так перехватывает, что нечем дышать, а потом я погружаюсь в полусон и спрашиваю себя, может ли быть такое, что моя бедная Шарлотта и вправду умерла…»

Кроме того, его очень удручал отъезд детей и внуков после похорон Шарлотты (хотя Анна и впредь жила с ним): «В доме тихо, как в склепе. Не слышно детей — их голоса стихли. Пустота наводит на грусть, и мне никак не удается вернуться к привычному настроению. Ко мне подкралась хандра, которую не развеять никакими силами, а еще весь день льет дождь и нельзя выйти на прогулку».

Не сетую и не боюсь

Именно творчество играло стабилизирующую роль для него. Обремененный долгами, Вальтер должен был крайне методично работать, проводя за письменным столом суммарно около восьми часов ежедневно. Его романы имели неизменный успех и приносили высокие гонорары, однако он осознавал, что будущее жанра за четко разработанной фабулой — явно слабым его местом. А в 1827 г. Скотт выпустил цикл повестей «Кеннонгейтские хроники» (отмеченные большим вниманием к психологическим состояниям персонажей), документальный труд «Жизнь Наполеона Бонапарта», начал серию очерков по истории Шотландии для детей «Рассказы дедушки», а еще взялся за написание примечаний к полному собранию собственных сочинений.

Также неуклонно ухудшалось его здоровье. Художник часто простужался, страдал от сильного дискомфорта в кишечнике и головной боли, приступов ревматизма, проблем со зрением, после обнаружения крови в моче стал еще больше хромать — однако при любом самочувствии неизменно совершал прогулки на свежем воздухе верхом на своем пони. Он был истощен напряженным интеллектуальным трудом, к чему неожиданно добавились еще и определенные психические расстройства. «Два или три последних дня что-то дают о себе знать нервы, — записал он в 1827 г., — я впадаю в сильнейшее возбуждение по самым ничтожным причинам; красота сумерек, дуновение летнего ветерка вызывают у меня слезы благоговения».

Так позже описывал свое состояние на званом обеде: «Меня охватило тревожное чувство — показалось, что все, что происходит, случается не впервые, что мы уже обсуждали эти предметы и эти же самые люди точно так же о них высказывались… Все, что я говорил и делал, было будто во сне — отвратительное ощущение».

В Лондоне во время его визита одна из дам пела песню, которая ему очень понравилась. Вальтер спросил: «Кто автор? Не Байрон ли?» — в ответ услышал, что это отрывок из его поэмы «Пират». «Вы меня огорчили, — растерялся он. — Если память начнет мне изменять — мое дело кончено: я всегда так на нее полагался».

А по мнению исследователей, это были предвестники инсульта: «Мои мысли отказываются пребывать в необходимом порядке». Очевидно, он страдал от гипертонии и уже перенес несколько приступов, которые скрыл.

После завтрака 15 февраля 1830 г. Скотт беседовал с гостьей и вдруг понял, что его речь стала путаной, а затем на 15 минут (он засекал) вообще потерял способность говорить. Заметив его перекошенное лицо, дочь даже потеряла сознание. «Очень похоже на паралич или апоплексический удар, — записал он в дневник. — Хотя, что бы это ни было, одолею и это».

Врачи рекомендовали ему строгую диету с запретом употребления алкоголя и курения сигар. Но, продержавшись девять месяцев, Вальтер позволил себе бокал виски, после чего дошел до спальни и потерял сознание, пролежав некоторое время на полу без помощи. Несомненно, это был второй инсульт, в результате которого у него парализовало правую руку.

Он продолжал диктовать новые произведения, несмотря на запрет интеллектуального труда. Однако романы, написанные им после инсультов («Граф Роберт Парижский», «Замок опасный»), отмечены резким упадком его творческих способностей. Художник пытался придерживаться строгого распорядка дня и соответствующей диеты, но по случаю приезда друга выпил несколько бокалов шампанского — и с ним случился третий инсульт. Однако даже после этого он не сдался и начал новый роман «Осада Мальты». «Я не сетую и не боюсь приближения смерти, — признавался он. — Пусть будет мгновенная боль, я согласен — только не это затмение разума, лишающее меня способности полноценно жить и действовать».

По мнению исследователя В. Ланге-Айхбаума, у него развилась атеросклеротическая деменция. Вопреки слабому здоровью Вальтер решил провести зиму 1831–1832 гг. в Неаполе, где служил послом его младший сын Чарльз, и заодно навестить и других детей. Сыновья и дочери были поражены изменениями в поведении отца: он стал крайне раздражительным, имел пустое выражение лица, несколько раз подряд повторял одни и те же истории, забывал слова и, начав о чем-то рассказывать, вдруг замолкал и неуверенно оглядывался. А еще не придерживался диеты — злоупотреблял запрещенной пищей и алкоголем.

С началом весны Скотт настоял на возвращении домой. Дорога была сложной: плохая погода, долгие переезды, кареты и пароходы, что вызвало у него четвертый инсульт. У художника был помутненный разум, бред, но он требовал ехать дальше без остановок. Когда 9 июля он наконец добрался до Шотландии, то узнал родные места и очень обрадовался любимому Эбботсфорду. В периоды просветления Вальтер просил вывозить его в сад и дать перо, но уже не мог ничего написать и даже не узнавал родных. В возрасте 61 года 21 сентября 1832 г. он умер. Доктор Кларксон во время вскрытия осмотрел его мозг, обнаружив поражение его левого полушария и наличие нескольких гидатид.

Биограф Хескет Пирсон подытоживал: «Жизнь Скотта является благороднейшим образцом господства воображения над реальностью, а духа над плотью, если считать, что реальностью в его случае были полиомиелит и увечье в детстве, три года тяжелого недомогания после сорока и банкротство на шестом десятке. Внутренняя жизнь, наполненная творческим воображением, была той опорой, благодаря которой он одолел все телесные немощи и стойко встретил крах всех своих честолюбивых надежд. Так же непоколебимо он перенес и последний удар судьбы».

Источник: НейроNEWS: психоневрологія та нейропсихіатрія, 5 (160)‘2025, Вальтер Скотт: тілесна неміч і сила духу.