В каноническом прочтении Фрейда самоубийство изначально предстает как проявление влечения к смерти, как победа Танатоса над Эросом, как окончательное поражение живого. Сам Зигмунд Фрейд в работе «Скорбь и меланхолия» (1917) описывал самоубийство как следствие садистского обращения против собственного Эго, против интернализованного и ненавидимого объекта. Эта интерпретация структурно правдоподобна, но для Жака Лакана она недостаточна, более того — почти противоположна.

Лакан интерпретирует самоубийство, особенно самоубийство побежденного, субъекта, который сдается, не как перверсию влечения, а как его чистейшее утверждение. Уже в своей Римской речи 1953 года Лакан описывает возможность того, что суицидальный уход «побежденного» можно понимать не просто как поражение, а как последний, радикально деструктивный обходной путь желания, в котором это желание, в форме отрицания, еще раз заявляет о своем «триумфе». Следуя лакановской теории акта, самоубийство можно рассматривать не как провал инстинкта жизни, а как исполнение радикального желания, выходящего за пределы символического. Что это означает конкретно? И почему язык, символическое, является здесь решающим фактором?

Субъект между желанием и символическим порядком

Чтобы проследить за аргументацией Лакана, мы должны сначала реконструировать его концепцию субъекта. Для Лакана — и в этом заключается фундаментальное отличие от гуманистического понимания психологии — субъект не является своим собственным автором. Он возникает в поле языка, конституируется означающим и оказывается заброшен в символический порядок еще до того, как сможет распоряжаться собой.

Субъект структурно расщеплен, перечеркнут (le sujet barré): он не тождественен самому себе, потому что его желание всегда исходит от Другого. Желание субъекта, согласно одной из самых известных формулировок Лакана, — это желание Другого. Оно заимствовано, смещено, никогда не является по-настоящему «собственным желанием», но всегда уже прошло через означающие символического порядка.

Это имеет прямое следствие для нашего понимания суицидальности: суицидальный субъект — это не биологическое существо, которое теряет «инстинкт» или у которого дает сбой инстинкт самосохранения. Это говорящее существо (parlêtre), которое находится в особых отношениях с символическим порядком и которое в своем самом радикальном жесте как раз и пересматривает эти отношения.

Символический порядок как Эрос означающего

В этом контексте Лакан называет символический порядок «Эросом символа» — своеобразная, почти парадоксальная формулировка. Эрос здесь обозначает не либидо в простом смысле, а скорее связующую, объединяющую, сцепляющую функцию языка. Означающее соединяет, связывает значения и интегрирует субъекта в социальные структуры, нарративы и идентичности.

Эта агрегирующая функция символического порядка одновременно соблазнительна и тревожна: она превращает индивидов в стадо, заключая их в рамки, классифицируя и стандартизируя. Символический порядок нивелирует различия, сглаживает разрывы и устанавливает обязательные формы «нормального». Это среда, благодаря которой субъект находит свое место в мире, но ценой подчинения воображаемой стадии зеркала, идентификациям, социально санкционированным фантазмам.

Суицидальный субъект — и в этом суть анализа Лакана — ускользает от этой нивелирующей силы. Он, по словам Лакана, «похищает» свою хрупкую жизнь у агрегаций символического Эроса. Это не пассивное бегство, а активный, структурированный уход от конформности речи, от призыва Другого.

Отрицание как фундаментальный акт желания

Решающим понятием здесь является отрицание (фр. dénégation, также в фрейдовском смысле). У Фрейда отрицание обозначает механизм, посредством которого вытесненное содержание проникает в высказывание, будучи одновременно отвергнутым: «Это не моя мать», — и тем самым как раз и утверждается.

В работах Лакана в контексте самоубийства отрицание приобретает более радикальное значение. Самоубийство побежденного — это не выражение безнадежности в общепринятом смысле. Это форма отрицания самого символического порядка — отказ, который именно через это высвобождает истину желания. Желание, погребенное, смещенное и стандартизированное символическим порядком, проявляется в своей чистейшей форме через свое предельное отрицание.

В этом и заключается парадокс, делающий анализ Лакана таким фундаментальным: субъект утверждает свое желание через самоуничтожение. Триумф заключается не в выживании или победе, а в уходе от Эроса означающего, что доказывает: желание не может быть полностью одомашнено (приручено).

Таким образом, анализ Лакана прямо указывает на тему, которая позже будет подробно развита в Семинаре VII («Этика психоанализа», 1959–60): вопрос о том, может ли аналитик дать субъекту возможность не уступать в своем желании.

В лакановской литературе можно встретить формулировку, что самоубийство — это «единственный полностью успешный акт субъекта», акт, в котором субъект выходит из диалектики требования Другого и символического посредничества. Эта формулировка является интерпретационным тезисом, а не догматическим учением.

Топология Лакана: RSI и позиционирование самоубийства

В более поздних работах Лакана, особенно в семинаре 1975–1976 годов «Синтом» (Le sinthome), получает дальнейшее развитие топология Реального, Символического и Воображаемого (RSI). Эта триада позволяет более точно позиционировать суицидальный акт.

• В Воображаемом: Самоубийство — это акт соперничества со своим образом. Лакан описывает, как суицидальный субъект идентифицируется с Другим, замораживая этого Другого в его «сущностной метаморфозе». Суицидальный субъект превращает Другого в статую, в тень. Это жест функции Эго, которое конституирует себя через радикальное отрицание. Здесь напрямую затрагивается теория стадии зеркала: Эго возникает через идентификацию с образом, который одновременно является чуждым и оживляющим; самоубийство уничтожает этот образ, оставляя его как неизгладимый след для Другого.

• В Символическом: Самоубийство — это maldición sin palabras, проклятие без слов. Именно эта лингвистическая точность интересует Лакана: суицидальный акт — это не высказывание, не симптом в обычном смысле, не бессознательное желание, вписанное в игру означающих. Это коллапс означающего, выход за пределы символического порядка до того, как речь возобновится. Проклятие без слов сильнее любого слова, именно потому что оно лежит вне символизации.

• В Реальном: Самоубийство маркирует Реальное как невозможное. Лакан пишет — в формулировке, которая раскрывает всю свою глубину лишь в контексте «Четырех основных понятий психоанализа» (Семинар XI, 1964), — что желание не перестает себя вписывать. Реальное — это то, что ускользает от символизации. Самоубийство — это акт, посредством которого субъект буквально воплощает Реальное, а не растворяет его в симптоме.

Самоубийство как клиническая категория не разрабатывается систематически в Семинаре VII; скорее, в «Этике» исследуется парадокс этики желания на самой грани смерти, из которого впоследствии в пост-лакановском дискурсе была развита специфическая теория суицидального акта.

Что должен признать анализ

Лакан завершает этот раздел ясным требованием, которое является как этическим, так и техническим: мы должны признавать смысл, поскольку сталкиваемся с ним. Наше понимание не должно интерпретировать самоубийство как простой биологический сбой, как «рецидив» или «терапевтическую ошибку». И оно не должно его морализировать.

То, что анализант выражает в суицидальной позиции, даже когда он умолкает, даже когда все заканчивается проклятием без слов, — это фундаментальная истина о его желании. А отнестись к этой истине серьезно — для аналитика это и означает применять этику психоанализа. Семинар VII ясно дает понять, что аналитическая цель — не адаптация к реальности, не реинтеграция в Эрос означающего, а встреча с собственным желанием.

Это означает: аналитик, сталкивающийся с анализантом, который артикулирует суицидальные импульсы, должен слышать, о чем говорит этот импульс. Не только на какую опасность он указывает, но и какую истину о бессознательном желании он несет. Эта позиция коренным образом отличает психоаналитическую практику от чисто ориентированной на безопасность кризисной интервенции, даже если последняя имеет свое оправдание.

Читая Лакана сегодня: самоубийство между этикой и структурой

Каждый, кто хочет прочитать Жака Лакана во всей его полноте, должен сопротивляться искушению психологизировать его категории. Желание — это не желание в обыденном смысле слова и не стремление субъекта к чему-то конкретному. Оно структурно: это двигатель, поддерживающий движение субъекта, то самое Х, которое никогда не бывает полностью удовлетворено.

Самоубийство, в прочтении Лакана, — это тот самый крайний момент, в который желание становится видимым, потому что оно сбрасывает все прочие покровы. Поэтому это не потеря контроля, не сбой в работе психики, а — и это остается провокационным — акт высшего, хотя и саморазрушительного, конституирования субъекта.

Это не призыв к самоубийству. Это призыв ко всем, кто, если он всерьез относится к субъекту, слушать психоаналитически то, о чем говорит этот акт. Только анализ, понимающий структурную логику желания, может встретить лакановского субъекта в его самом остром кризисе: не навязывая нормы, не морализируя, а вставая на сторону истины, которая в нем заключена.

Тогда самоубийство, если читать его по-лакановски, было бы тем переходом к действию (passage à l’acte), в котором субъект выпадает из символической сцены и реализует влечение к смерти как бессознательную истину желания; интерпретация, которая не утверждает нормативно этику психоанализа, а доводит парадокс желания до его крайних пределов.

И в этом заключается фундаментальное этическое достижение подхода Лакана, которое отличает его от Делёза, от системной теории и от поведенческой психологии: он никогда не спрашивает, чего человек хочет, но прислушивается к тому, о чем говорит его желание, даже в последнем молчании.

This article refers to Lacan’s early text ‘Function and Field of Language and Speech in Psychoanalysis’ (1953), as well as Seminar VII (Ethics of Psychoanalysis, 1959–60) and Seminar XI (Fundamental Concepts of Psychoanalysis, 1964).

Dr.Stemper

Ключевые тезисы:

• Столкнувшись с решением родителя уйти из жизни, дети склонны испытывать и скрывать чувства стыда и вины.

• Вероятность суицида среди детей, потерявших родителя таким образом, в три раза выше.

• Эта взаимосвязь может объясняться не только психологической травмой, но и наследственными факторами, а также влиянием среды.

По данным Всемирной организации здравоохранения, ежегодно более 720 000 человек совершают самоубийство, и оно остается третьей по значимости причиной смерти среди людей в возрасте от 15 до 29 лет. Многие дети остаются один на один с горем после суицида родителя — этот болезненный опыт часто приводит к проблемам с психическим здоровьем, таким как депрессия, тревожность и даже к мыслям о самоубийстве.

С самоубийством в семье в течение жизни сталкивается примерно один из 25 человек, что составляет 3,8% населения. Для детей самоубийство родителя влечет за собой множество негативных последствий, включая психологические проблемы (посттравматическое стрессовое расстройство, злоупотребление психоактивными веществами), социальные трудности (проблемы с построением здоровых отношений, боязнь близости) и даже физиологические нарушения, например, сердечно-сосудистые заболевания.

Мэделон Шпренгнетер, почетный профессор-регент Миннесотского университета, вспоминает о своем опыте переживания смерти отчима, причиной которой, по ее мнению, была преднамеренная передозировка: «Сразу после смерти отчима я испытывала смесь ужаса, вины, стыда и какого-то оцепенения».

Чувство вины — распространенная реакция на самоубийство в семье. Исследование Клеманс Серюзе и ее коллег показывает, как это чувство может осложнять социальные контакты. Дети часто подавляют свои эмоции, и у них развивается чувство стыда или самообвинения в попытке осмыслить, почему родитель мог решиться на такой шаг.

Трудности, с которыми столкнулась Шпренгнетер, перекликаются с выводами исследования Серюзе о влиянии суицида на социальные связи: «Теперь я понимаю, что после смерти отчима я эмоционально закрылась. Моя природная застенчивость усугубилась, из-за чего мне было трудно заводить друзей в колледже, не говоря уже о романтических отношениях — то, что было нормой для девушек моего возраста».

Тревожные данные исследований указывают на значительное увеличение риска суицида и суицидальных попыток среди детей, чьи родители покончили с собой. В частности, дети, пережившие самоубийство родителя, в три раза чаще совершают суицид и в два раза чаще предпринимают такие попытки по сравнению с детьми, у которых оба родителя живы.

Психотерапевт Коллин Муссо, клинический директор центра помощи скорбящей молодежи, подтверждает, что суицидальные мысли — частое явление среди ее подопечных, переживших самоубийство родителя. Она подчеркивает, что это горе отличается от переживаний, связанных с другими причинами смерти.

«Многие другие причины смерти можно объяснить так, что это снимает с ребенка чувство вины и ответственности. Когда же речь идет о самоубийстве, скорбящим бывает трудно понять, кого винить. Возникают глубокие чувства предательства, покинутости и смятения, с которыми очень сложно справиться».

Повышенной распространенности самоповреждающего поведения среди молодых людей, столкнувшихся с суицидом, могут способствовать несколько ключевых факторов. Генетическая предрасположенность, например, импульсивная агрессия и невротизм, может повышать риск суицидального поведения. Свою роль играют и факторы среды до и после смерти родителя: пренебрежение, насилие, неблагополучная обстановка в семье. Копирование поведения взрослого как способа справиться с трудностями также является фактором риска. Наконец, сама по себе травма от самоубийства родителя уже достаточна, чтобы увеличить вероятность самоповреждения.

Чтобы помочь скорбящим детям, Муссо рекомендует создавать для них безопасное и поддерживающее пространство, где они могут получить информацию, разобраться в произошедшем, выразить свои чувства и сохранить связь с умершим. Особенно полезна групповая терапия — она помогает справиться с изоляцией и одиночеством, которые часто сопровождают такое горе.

Крайне важно не возлагать вину на семью или ребенка. Необходимо использовать понятный возрасту язык и совместно с оставшимся родителем или другими членами семьи поощрять открытый и честный диалог, способствующий исцелению. Такой подход может стать ключом к тому, чтобы помочь ребенку пережить горе.

По-прежнему существует острая потребность в эффективных методах терапии, научно обоснованных программах и мерах поддержки семей. Исследование 2023 года, посвященное программе по улучшению родительских навыков в семьях, переживших утрату, показало, что такое вмешательство эффективно снижает риск суицида среди детей даже спустя 6–15 лет.

Самоубийство — это трагедия, после которой близкие остаются один на один с мучительными эмоциями. Для детей это событие может быть особенно травмирующим и сбивающим с толку. Тем не менее, исцеление возможно. И хотя для каждого этот путь будет своим, начинается он, как правило, с правильной поддержки. Понимание и участие, а не стыд и изоляция, — вот что имеет решающее значение в помощи детям, пережившим самоубийство родителя.

PsychologyToday