Первый опыт — самый памятный. Клинический психолог Джен Хенретти впервые столкнулась с желанием поделиться чем-то личным с клиентом ещё на первом году докторантуры. Её клиент никак не мог наладить свой тайм-менеджмент и признался, что в последнее время это стало для него настоящей пыткой. «Спорим, вы даже не представляете, каково это», — сказал он ей.
На самом деле, Хенретти прекрасно его понимала. Но к такому повороту её не готовили. «Я чувствовала, что клиенту нужно увидеть во мне живого человека», — вспоминает она. Однако на учёбе её наставляли лишь по поводу раскрытий, связанных непосредственно с терапией: например, как выразить гордость за успехи клиента или указать на момент, где их работа застопорилась. О том, уместно ли, нужно ли и полезно ли говорить о своей жизни за стенами кабинета, речи почти не шло. «В тот миг я просто растерялась».
Вопрос самораскрытия в терапии — это дилемма, с которой рано или поздно сталкивается каждый специалист. Если раньше этого старались избегать, то сегодня в профессиональной среде всё больше признают, что откровенность помогает очеловечить терапевта и укрепить связь. Многие терапевтические подходы в той или иной степени поощряют её использование как один из инструментов. Однако учебные программы сильно расходятся в этом вопросе, а некоторые и вовсе обходят его стороной. В итоге многие специалисты, особенно начинающие, мучаются сомнениями: стоит ли делиться частичкой себя с клиентом и будет ли от этого польза.
В то же время все прекрасно осознают опасность перегнуть палку. Мем о болтливом терапевте, который нарушает все границы, знаком многим. Анализ хештега #badtherapist в TikTok показал, что одна из самых частых жалоб бывших клиентов — это когда терапевт превращает сеанс в рассказ о себе.
Так как же терапевтам найти золотую середину между излишней откровенностью и полной закрытостью? Эти наблюдения могут помочь.
Мириам Фаган
В ЦЕЛЬ: «Клиент, работающий в службе экстренного реагирования, переживал из-за нехватки сил на 48-часовые дежурства. До частной практики я работала в отделении скорой помощи и поделилась с ним: „Я знаю, что такое ночные смены, они выматывают до предела“. Он задал пару вопросов о том, как я справлялась, а потом сказал: „Как же это помогает — осознать, что я не один с этим борюсь“».
МИМО: «Другая клиентка — настоящий гений в решении проблем и организации. Она чувствовала себя недооценённой мужем. Пытаясь показать, как я ценю её талант, я упомянула грядущий концерт и спросила: „Мне кажется, вы эксперт в таких делах. Как бы вы решили вопрос с транспортом?“ Она ответила, но терапевтического эффекта это не дало. Потом я чувствовала себя виноватой: не восприняла ли она это как попытку использовать её в личных целях? Мне было трудно наладить с ней контакт, и, думаю, я перестаралась и сморозила глупость».
От «чистого листа» до «открытой книги»
Зигмунд Фрейд, отец психоанализа и одна из самых влиятельных фигур в истории психотерапии, был непреклонен: никакого самораскрытия. «Врач должен быть для пациента непроницаемым, — писал он в 1912 году, — и, подобно зеркалу, отражать лишь то, что ему показывают». По его мнению, психоаналитики должны сохранять «эмоциональную холодность», ведь только объективность и отстранённость позволяют работать с потребностями пациента.
Хотя, по некоторым свидетельствам, сам Фрейд не всегда следовал своим же заветам, его критика самораскрытия не лишена смысла и сегодня. В той же статье он предостерегал, что откровенность терапевта рискует сместить фокус с пациента на него самого (частая жалоба современных клиентов) и помешать пациенту свободно исследовать своё бессознательное.
Хотя у этого «закрытого» подхода всё ещё есть последователи, современные терапевтические школы смотрят на откровенность с большим оптимизмом. Основатель КПТ Аарон Бек считал, что дозированное самораскрытие может служить моделью здорового поведения или помочь в решении проблем. Гуманистическая терапия, возникшая в середине XX века как альтернатива психоаналитической «чистой доске», утверждала, что искренность помогает сбалансировать изначально неравные отношения терапевта и клиента. А теоретики феминистского, мультикультурного и ЛГБТК-аффирмативного подходов считают самораскрытие мощным средством против стыда и важной частью терапевтического союза.
И всё же даже самые открытые подходы призывают к осторожности. И не без причины, говорит Хенретти, практикующая в Калифорнии и Вирджинии и опубликовавшая несколько работ по этой теме. Её выводы гласят, что самораскрытие нельзя считать однозначно хорошим или плохим, полезным или вредным. «Это явление двойственное, а не однозначное», — подчёркивает она.
Крис Томпкинс
В ЦЕЛЬ: «Одна из моих клиенток-лесбиянок выросла в семье, где её совершенно не принимали. Брат совершил её аутинг (публичное разглашение информации о принадлежности человека к ЛГБТ-сообществу без его на то согласия), а мать была категорически против её сексуальности. Возможность сказать: „Как гей, я знаю, как тяжело скрывать эту часть себя“ — позволила мне разделить её опыт, пусть даже мой и не был в точности таким же».
МИМО: «Клиент рассказывал о первых шагах в трезвости. Я поделился кое-чем из своего опыта, думая, что это поможет. Но в атмосфере что-то неуловимо изменилось, будто теперь я оказался в центре внимания. Я хотел поддержать его на этом пути, но в тот момент моё откровение пошло не на пользу. Мы вернулись к этому на следующей сессии, и, думаю, моё признание этого сдвига помогло восстановить контакт».
Плюсы откровенности
Начнём с хорошего: в целом, исследования на тему самораскрытия терапевтов показывают скорее положительные результаты. Откровенность повышает симпатию к терапевту, создаёт ощущение его теплоты и искренности. Более открытый терапевт, как правило, имеет более крепкий альянс с пациентом, что, в свою очередь, побуждает и клиента быть более откровенным. Откровенность порождает откровенность.
Ценность таких моментов может сохраняться и спустя долгое время после окончания терапии. «Исследования показывают, — отмечает Хенретти, — что одни из самых ярких воспоминаний о терапии, даже спустя годы, — это удачные и своевременные откровения терапевта». Причём самые ценные из них — не обязательно самые глубокие или личные. Часто это просто слова, сказанные в самый нужный момент.
Мириам Фаган вспоминает клиента, с которым начала работать почти десять лет назад. Недавний выпускник колледжа, потерянный и подавленный, он пришёл на терапию лишь по настоянию девушки. «Я понимала, что наш контакт был в лучшем случае хрупким, просто потому что он не хотел здесь быть», — говорит она. Но было очевидно, как сильно он страдает. Если бы за сессию между ними ничего не «щёлкнуло», он бы больше не вернулся.
В разговоре он упомянул, что в колледже серьёзно занимался спортом, который, хоть и имеет своих фанатов, не очень популярен в США. Так совпало, что Фаган в детстве занималась тем же видом спорта, как и её отец. В конце сессии она рассказала об этом, поделившись парой коротких историй о роли этого спорта в жизни её семьи. «Его глаза загорелись».
Перемена в их отношениях была мгновенной и ощутимой. Даже сейчас, годы спустя, он иногда вспоминает этот момент счастливой случайности. «Он говорит, что ему повезло попасть ко мне, что мы идеально друг другу подходим. Он даже как-то сказал: „Если бы вы тогда не заговорили о [спорте], не знаю, пришёл ли бы я снова“». Казалось бы, незначительная деталь биографии, озвученная в решающий момент, может дать хрупким отношениям терапевта и клиента тот самый импульс, который необходим для их развития.
Более серьёзные откровения, конечно, могут быть не менее плодотворными, особенно когда речь идёт об идентичности. Исследование 2024 года показало, что когда ЛГБТК+ терапевты сообщали клиентам о своей сексуальной ориентации или гендерной идентичности, это приносило пользу почти во всех случаях, независимо от того, происходило это до начала терапии или в её процессе.
«Многие клиенты приходят ко мне именно потому, что я гей, — говорит Крис Томпкинс, семейный терапевт из Лос-Анджелеса. — Возможность поделиться моментами своего пути — каминг-аутом, столкновениями с предрассудками, преодолением внутренней гомофобии — открывает для них дверь к пониманию тех же проблем в себе».
Схожие результаты наблюдались, когда терапевт и клиент разделяли ветеранский статус, культурное происхождение или религию. «Для людей из уязвимых сообществ бывает особенно важно знать, что их терапевт понимает контекст их жизни, — говорит Фаган. — Для многих это ещё и вопрос безопасности. У меня были клиенты, которые прямо спрашивали, еврейка ли я, потому что хотели работать именно с еврейским терапевтом. Если бы я ответила: „Я не раскрываю такую информацию“ или „Я не обсуждаю религию с клиентами“, я бы их потеряла. В идеальном мире любой мог бы пойти к любому специалисту. Но мы живём не в идеальном мире, и клиентам важно знать: „Могу ли я вам доверять?“»
Новые исследования и многочисленные примеры из практики также указывают на то, что открытость терапевта относительно своей нейроотличности может улучшить результаты терапии с нейроотличным клиентом. Так, обзор исследований 2024 года показал, что аутичные взрослые, участвовавшие в групповой терапии под руководством аутичного специалиста, чувствовали себя увереннее в исследовании и принятии своей аутичной идентичности. Этот эффект может быть связан не только с взаимопониманием, но и с улучшенной коммуникацией: исследование 2020 года выявило, что аутичные люди достигали большего взаимопонимания в беседах с другими аутичными людьми, чем с нейротипиками.
Афшан Мохамедали
В ЦЕЛЬ: «Некоторые виды горя ожидаемы, хоть и очень печальны. Но есть такие потери, как, например, потеря ребёнка, которые ощущаются совершенно иначе. Сказать „должно быть, это очень тяжело“ — значит не передать и доли скорби. У нас с одной пациенткой был очень похожий опыт утраты. Разделить момент скорби в безопасном пространстве, которое мы вместе создали, было по-настоящему целительным».
МИМО: «На этапе завершения терапии пациентка преподнесла мне прекрасный подарок ручной работы. На следующей сессии она спросила, как я его восприняла. Я хотела заверить её, что он для меня важен, но, оглядываясь назад, понимаю, что отчасти мной двигало чувство вины: мы заканчивали работу, потому что я уходила из клиники. Я сказала больше, чем следовало, упомянув не только свою благодарность, но и реакцию члена семьи, который назвал подарок „милым“. Это прозвучало не так, как я хотела — скорее уничижительно, чем поддерживающе».
Обратная сторона откровенности
Однако, как предупреждает Хенретти, считать самораскрытие терапевта абсолютным благом — значит упускать из виду его нюансы. Исследования ясно показывают, что его преимущества, хоть и реальны, часто требуют компромиссов.
Например, терапевт, поделившийся личным опытом, может показаться более тёплым и искренним, но при этом потерять в авторитете и экспертности. Возникает конфликт между «Как здорово, что вы живой человек» и «Надеюсь, вы не слишком живой человек». Откровение терапевта может подтолкнуть клиента поделиться чем-то сокровенным, но одновременно вызвать у него дискомфорт. А эмоционально тяжёлый рассказ, например, о смерти близкого, способен укрепить чувство общности, но вместе с тем заставить клиента чувствовать, что теперь он должен заботиться о терапевте, а не наоборот.
Даже уместное откровение может прозвучать неверно, если оно преждевременно, предостерегает Афшан Мохамедали, психолог из Нью-Йорка. «Если это происходит слишком рано, у пациента может сложиться впечатление, что терапевт будет постоянно говорить о себе или что время сеанса будет делиться пополам». Это формирует неверные ожидания или подсознательно поощряет видеть в терапевте друга, а не специалиста. Клиенты, которые и сами не любят говорить о себе, могут сознательно или бессознательно ухватиться за откровения терапевта, чтобы увести разговор от себя, что в итоге затормозит их собственный прогресс.
Тип откровения также влияет на его эффект. Исследования показывают, что «внутритерапевтические» откровения (когда терапевт делится мыслями или чувствами в моменте) воспринимаются лучше, чем «внешние» (когда он рассказывает о своей жизни за пределами кабинета). При этом первые клиенты могут даже не воспринимать как самораскрытие.
И, наконец, простая истина: клиенты — не однородная масса. То, что одному поможет почувствовать себя понятым, другого заставит ощутить осуждение или безразличие. Более того, одно и то же откровение может быть воспринято по-разному одним и тем же клиентом в зависимости от его настроения, тона терапевта и других сиюминутных факторов. Как же быть?
8 правил самораскрытия для терапевта
Неудивительно, что для многих терапевтов, особенно начинающих, вопрос «делиться или не делиться» становится источником тревоги. В первые годы практики «ты действуешь практически наощупь», — говорит Мохамедали. «В моменте трудно понять, откуда идёт это желание — из моих личных потребностей или оно на сто процентов ради пациента. И ты не знаешь, как он отреагирует, особенно если делаешь это впервые».
Мастерство приходит с опытом. Все опрошенные специалисты отмечают, что со временем стали чувствовать себя увереннее, делясь личным, и научились делать это только по необходимости. Но как студентам и новичкам помогает супервизия, так и мудрость опытных коллег может стать бесценным подспорьем. Вот несколько базовых принципов, которые помогут решить, когда и как раскрываться, а когда лучше промолчать.
1. Не торопитесь.
Некоторые откровения неизбежно происходят в самом начале — например, когда общая идентичность становится решающим фактором для записи на приём. Но как только первый шаг сделан, процесс самораскрытия должен быть постепенным и осторожным. Это задаёт тон работе и даёт клиенту понять, что в центре внимания будут его потребности, а не терапевта. Искушение использовать личные истории для быстрого налаживания контакта велико, особенно у новичков, но «есть способы гораздо лучше», — говорит Мохамедали. «Быть последовательным, доступным, присутствующим, открытым — вот что строит раппорт». Полагаясь на самораскрытие для создания мгновенной связи, вы рискуете обесценить его силу в будущем.
2. Учитывайте личность клиента.
Постепенный подход не только задаёт правила игры, но и даёт время понять, пойдёт ли конкретное откровение на пользу конкретному клиенту в конкретный момент. «Я стараюсь не слишком откровенничать, пока не выстрою прочные терапевтические отношения», — говорит Хенретти. Демографические факторы, вроде возраста и пола, могут дать подсказку (например, молодые клиенты, по её опыту, легче воспринимают откровения, чем пожилые), но она также учитывает «систему ценностей клиента, его убеждения, то, что я знаю о формировании его личности». Например, зная, что клиент склонен угождать другим, она может приберечь откровение до конца сессии, чтобы он не чувствовал себя обязанным её утешать. Другие клиенты ценят в терапевте экспертность больше, чем теплоту, — для них чем меньше личного, тем лучше.
3. У каждого откровения должна быть цель.
Самораскрытие, как молоток: полезный инструмент, который становится опасным в неумелых руках. Каждое личное откровение должно быть осознанным и преследовать конкретную цель — укрепить терапевтические отношения, а не быть самоцелью. Прежде чем что-то рассказать, специалист должен спросить себя: «Поможет ли это пациенту почувствовать себя понятым? В безопасности? Более вовлечённым в процесс? Поможет ли это уменьшить его стыд? — советует Мохамедали. — Или, может, это просто поможет ему сдвинуться с мёртвой точки? Это тоже может быть прекрасной причиной». Если вы не можете чётко сформулировать клиническую цель, возможно, ваша мотивация скорее личная, чем терапевтическая. А это ясный знак, что сейчас не время для откровений.
4. Краткость и умеренность.
Откровение запоминается лишь тогда, когда оно кажется чем-то особенным, исключительным, утверждает Хенретти. «Поэтому, когда я говорю о себе, я стараюсь делать это редко, максимально коротко и не слишком интимно». Это значит, что все неуместные или не служащие терапевтической цели детали можно и нужно опускать. И фокус не должен надолго задерживаться на терапевте. Обычно достаточно короткой паузы, чтобы увидеть реакцию клиента. «А потом двигайтесь дальше и смотрите, что это вызвало у него».
5. Не говорите о том, что болит у вас сейчас.
Терапевты — тоже люди, и они так же переживают потери, неудачи и обиды. Своевременный рассказ о схожей трудности может быть очень действенным. Но делиться свежей, незажившей раной — почти наверняка плохая идея. Фаган вспоминает, как одна из её клиенток внезапно потеряла мать — всего через шесть недель после трагической гибели близкой подруги и коллеги самой Фаган. «Было так много параллелей, — говорит она, — и часть меня рвалась поделиться: „Я чувствую твою боль, я сейчас в ней“. Но моё собственное, ещё не пережитое горе грозило заполнить собой всё пространство. Это было бы непосильной ношей для неё в тот момент, когда ей самой нужно было безопасное место, чтобы говорить о своей утрате».
6. Если сомневаетесь, говорите в общих чертах.
Чтобы откровения были эффективными, они не обязаны быть излишне личными. «Можно не вдаваться в детали, но всё равно показать своё человеческое участие», — говорит Фаган. Молодому клиенту будет достаточно услышать от старшего терапевта: «Я помню, каково это — быть двадцатилетним. Это было чертовски трудно». Человек, переживающий из-за новостей, найдёт утешение в словах: «Да, мы все живём в невероятно сложное политическое время», даже если терапевт не станет делиться своими взглядами.
7. Будьте честны.
Откровения, общие или конкретные, всегда должны быть правдивыми. «Наблюдая за молодыми специалистами, я видела, как они сбиваются, пытаясь рассказать что-то приукрашенное или искажённое, — объясняет Мохамедали. — Эти моменты фальши, пусть и из лучших побуждений, обычно не работают. Пациенты чувствуют, когда вы пытаетесь что-то выдумать просто ради того, чтобы поделиться». Похожий, но не идентичный опыт или даже простое «я понимаю, что вы чувствуете» всё равно может быть ценным. Поддержать клиента — не значит ему подыгрывать.
8. Доверяйте своей интуиции.
Делиться чем-то личным в терапии — это всегда риск. Хотя одно неудачное откровение редко разрушает отношения, почти у каждого специалиста есть в запасе стыдная история о том, как его попытка откровенности с треском провалилась. Но осторожность не означает страх. «Как минимум половина работы терапевта — это умение слушать свой внутренний голос», — говорит Фаган. Оглядываясь назад, она понимает, что самые удачные её откровения в моменте были рискованной ставкой. Рассказ об общем с клиентом виде спорта? «Да, я рискнула, — признаётся она. — Но ставки были низки — я и так чувствовала, что он не вернётся, так чего я теряла? И было так приятно довериться своей интуиции».
В этом, по словам Хенретти, и заключается ключевой момент: самораскрытие должно быть позитивным и полезным опытом для обеих сторон. «Я тоже должна чувствовать себя комфортно. Если это не так, значит, нужно доверять этому чувству и не откровенничать».
Так что же она ответила много лет назад, когда тот клиент спросил, знает ли она, что такое неумение распоряжаться временем? «Он спрашивал не просто „Вы меня понимаете?“, а „Можете ли вы меня понять?“», — говорит она. Эти невысказанные вопросы — Вы мне верите? Могу ли я вам доверять? — часто требуют лишь простого и честного ответа. Поэтому она не стала ничего выдумывать: «Я отлично знаю, каково это».
