Почему в терапии важен богатый язык
Использование ярких, точных слов — и поощрение клиентов к тому же — способствует глубокой рефлексии и рождает чувство удивления.
Автор: Ross Gormley, LCSW
Знаменитый рассказ Рика Муди «Мальчики» начинается довольно обыденно: «Мальчики входят в дом, мальчики входят в дом». Повторение задает ритм, где почти каждое предложение начинается с этой фразы.
Безусловно, это история о конкретной семье из конкретного пригорода. Но, как подчеркивают повторы и отсутствие имен или описаний внешности, это также история обо всех мальчиках.
Одно из главных правил литературы гласит: чем точнее пишет автор, тем универсальнее становится его мысль. Муди с тонкой иронией обыгрывает этот парадокс. Сюжет рассказа донельзя предсказуем: мальчики хулиганят, взрослеют, женятся и оплакивают отцов, когда сами готовятся ими стать. Но Муди «вывозит» этот шаблонный сюжет за счет невероятной детализации и богатства описаний.
Взять хотя бы подростковый ритуал — состряпать из остатков еды нечто гастрономически отвратительное. Муди доводит описание до абсурда: «Где [мальчики] смешивают жидкость для зажигалок, ванильный пудинг, щелочь для прочистки труб, бальзамический уксус, синий пищевой краситель, каламиновый лосьон…». Нарочитая избыточность прозы отражает избыточность самой смеси. (Можно только посочувствовать бедняге, которого «на слабо» заставили это попробовать!)
Подчеркивая противоречие между шаблонностью и конкретикой, Муди напоминает, что в мире не так уж много уникальных историй. К счастью — и для писателей, и для терапевтов — существуют бесконечные способы их рассказать. Это же противоречие между универсальным и частным существует и в терапии.
Диагноз «депрессия» или «тревожное расстройство» — это своего рода обобщенная история, краткая формула, рисующая вероятный портрет переживаний пациента. Хотя такие ярлыки, несомненно, полезны, большая часть терапии — это медленный процесс наполнения картины теми яркими деталями, которые эти ярлыки упускают или даже затушевывают. Терапевты редко говорят об искусстве, обсуждая свое ремесло, однако новые исследования показывают, что клинические результаты улучшаются, когда и клиент, и терапевт используют на сессиях точный, образный и метафорический язык.
В поиске точных слов
Одно из главных удовольствий, которые дарит литература, — это найти поэтический отрывок, идеально описывающий какое-либо явление. Писатели иногда называют это «силой точности».
Так же и терапевт с клиентом стремятся как можно точнее и лаконичнее ухватить суть текущих эмоций. Исследования нейробиолога Лизы Фельдман Барретт показывают: чем выше уровень «эмоциональной гранулярности» (способности различать и называть оттенки чувств), тем лучше самочувствие и выше устойчивость клиента. Как говорят терапевты: «Назови, чтобы укротить».
Так как же терапевтам и клиентам добавить в свои сессии больше этой «силы точности»?
Хорошее начало — метафоры, особенно так называемые «первичные метафоры». Это простые ассоциации, которые мы интуитивно понимаем с детства: тепло ассоциируется с близостью, а холод — с отстраненностью; счастье — это легкость, а трудности — тяжесть. Первичные метафоры помогают облечь абстрактные эмоции в нечто телесно ощутимое.
Более сложные метафоры работают иначе. Их «интеллектуальность» задействует метакогнитивные процессы, создавая дистанцию между наблюдающим и переживающим «я». Это, в свою очередь, открывает пространство для рефлексии и переосмысления.
Кроме того, поэзия и метафоры запоминаются лучше, чем сухая проза, и, как предполагает психолог Марвин Голдфрид, служат своего рода «якорями для памяти». Эта идея имеет глубокие исторические корни: веками великие драматурги писали стихами (вспомним ямбический пентаметр Шекспира) и использовали поэтические образы, чтобы актерам было легче запоминать текст. Новейшие эмпирические исследования также подтверждают эффективность метафор для улучшения памяти и снижения психологического дискомфорта.
Богаче язык — глубже рефлексия
На сессиях язык — это одновременно и окно, и инструмент. Одно из таких «окон» — это «рефлексивная функция» (РФ), понятие, которое через анализ речи позволяет оценить способность человека к ментализации (пониманию психических состояний — своих и чужих).
В простейшем варианте исследователь спрашивает взрослого: «Как вы думаете, почему ваши родители вели себя так в вашем детстве?» — а затем оценивает ответ по шкале РФ. Низкие баллы — за ответы с плоским, расплывчатым и конкретным языком — говорят об отсутствии способности к ментализации и связаны с худшими прогнозами для психического здоровья. Высокие баллы — за ответы, полные ярких описаний и нюансов, — ассоциируются с сильной способностью к ментализации и большей устойчивостью.
Исследования показывают, что по мере роста РФ в ходе лечения симптомы обычно ослабевают. Таким образом, психотерапия действует как смягчающее средство: она размягчает и ломает языковую ригидность, позволяя пациентам отойти от привычных сценариев и заученных объяснений. Терапия ослабляет жесткую хватку языка, приглашая нас играть с описаниями и открываться новому опыту, полному удивления.
В этом есть своя ирония: кажется, что точность и конкретика предполагают большую уверенность человека в своей правоте, но на самом деле все наоборот. Высокий балл по шкале РФ связан с большей открытостью, гибкостью и готовностью признавать сомнения. И что особенно важно: люди с высоким РФ, хотя и осознают границы понимания другого человека и даже самих себя, все равно не оставляют попыток.
Писатели тоже не оставляют попыток. Они пытаются нащупать истину; сам процесс творчества подразумевает сомнение, но при этом и полную вовлеченность. Впрочем, «сомнение» — возможно, слишком циничное слово. «Удивление» подходит больше.
Ведь литература обладает поразительной способностью улавливать тихие озарения, создавая чувство трепета в огромном пространстве между частным и всеобщим. Как и литература, терапия стремится стереть границы между конкретным и универсальным, прошлым и настоящим. И мне кажется, Муди это удалось лучше всех:
«Вот царапины с тех времен, когда мальчики стояли не с той стороны двери и требовали, вот где когда-то стояли бутылки для молочника, вот куда всегда падала газета, вот почтовая щель, вот свет на крыльце, вот где стоят мальчики, когда выносят этого любимого человека. Мальчики, уже не мальчики, выходят».
Ross Gormley — лицензированный клинический социальный работник, психотерапевт из Бостона. В прошлом учитель английского языка, имеет степень магистра в области документальной прозы.
Слушайте «третьим ухом»
Вам кажется, что клиент пытается что-то сказать, но не говорит прямо? Доверьтесь интуиции — это может привести к прорыву.
Автор: Anthony D. Smith, LMHC
В университете терапевты получают лишь теоретическую базу; только опыт позволяет нам вдохнуть жизнь в сухие факты и заученные навыки. И, пожалуй, важнее всего как можно скорее отточить те самые навыки слушания и наблюдения, о которых нам так много говорили. Когда это получается, все остальное становится на свои места.
Однажды я был на тренинге психолога Джозефа Шеннона, где он представил список самых эффективных техник активного слушания. В нем были знакомые всем пункты: поддерживать зрительный контакт, резюмировать сказанное.
А потом был пункт: «слушать третьим ухом». Вряд ли этому уделяют много внимания на лекциях. Но если вы когда-нибудь чувствовали, что за словами пациента скрывается нечто большее, — вы уже использовали этот навык.
Говоря клиническим языком, «третье ухо» — это поэтическое название нашей интуиции. Она помогает улавливать скрытый смысл, расшифровывать непрямые послания и читать между строк — точно так же, как Человек-паук прислушивается к своему «паучьему чутью».
Почувствовали? Озвучьте!
Иногда мои студенты рассказывают о ситуациях, когда им кажется, что пациент о чем-то говорит иносказательно, но они не решаются довериться своему «чутью» и копнуть глубже. Обычно они боятся ошибиться и показаться некомпетентными. Часто они оправдывают свою нерешительность так: «Когда он будет готов, он сам мне скажет».
Возможно. А возможно, и нет. Ожидание может продлить страдания и неоправданно затянуть терапию. Разве не в этом заключается часть нашей работы — помогать пациентам узнавать себя, чтобы они могли двигаться дальше? То самое, что терапевт боится сделать, может оказаться именно тем, что нужно клиенту и о чем он, возможно, (сознательно или нет) просит.
Возьмем Роба, 34-летнего успешного специалиста, который пришел на терапию с чувством растущей с годами пустоты. Из-за подростковой социофобии, которую он поборол лишь к двадцати с небольшим, он поздно начал ходить на свидания. «В юности я мечтал о хорошей девушке, но упустил этот опыт», — сокрушался он. — «И чем старше я становлюсь, тем все сложнее».
Когда в двадцать с лишним лет он наконец вышел из своей «раковины», у него было несколько коротких романов, но все они закончились разочарованием. Несмотря на это, Роб старался смириться с одиночеством, много путешествовал и стремился расширять кругозор.
Роб любил путешествовать с друзьями, но у них появились дети, и времени на поездки стало меньше. Ему все чаще приходилось летать одному. «Ну да, моим друзьям же надо было детей заводить, — часто шутил он. — Они просто не знают, чего лишаются!» И тут же добавлял: «Я люблю детей… но люблю их возвращать родителям. Дети — это не для меня».
И все же, несмотря на эти слова, он с гордостью называл себя «дядя Роб» и с очевидной нежностью и радостью рассказывал о малышах своих друзей. Вскоре мое «паучье чутье» сработало: возможно, пустота Роба была связана именно с отсутствием детей, и у меня было достаточно оснований, чтобы это проверить.
«Роб, мы с вами встречаемся уже некоторое время, — начал я. — Учитывая вашу склонность к тревожности, просто поразительно, насколько общительным вы стали. Должно быть, очень обидно проделать такой огромный путь и столкнуться с тем, что вы все еще не можете построить отношения, о которых мечтаете».
Я продолжил: «Но когда вы говорите о своих неудачах в любви, вы делаете любопытные замечания о детях, и мне кажется, это стоит обсудить. С одной стороны, вы говорите, что дети — это помеха. С другой — вы просто светитесь от радости, когда рассказываете о детях ваших друзей. Поправьте меня, если я неправ, но мне кажется, что внутри вас есть конфликт по поводу отцовства, и именно он может быть причиной вашего чувства пустоты».
Роб признался. «Гораздо проще сказать, что не хочешь детей, чем признаться, что не можешь взять себя в руки и создать семью». Он боялся, что станет таким же, как его собственный отец, или что его дети будут так же страдать от тревожности, как и он. Отрицая эти мнимые недостатки, он «сохранял лицо».
Роб вскоре осознал: как только в новых отношениях речь заходила о будущем, он неосознанно саботировал их. Он был способен добиться желаемого, но его внутренние «стражники» не позволяли отношениям развиваться.
И чем чаще его романы проваливались, тем больше он путешествовал в одиночку, доказывая себе, что ему никто не нужен, и убеждая себя, что дети «только все портят». Это было оправданием не только для него самого, но и способом не выглядеть «неполноценным» в глазах других.
Представьте, что было бы, если бы я не озвучил свою догадку. Роб мог бы еще долго оставаться в плену отрицания, и стены, которые он возвел, с каждым годом становились бы все выше. Но, высказав свое предположение в деликатной форме и предложив ему оценить его справедливость, я дал ему возможность осознать свои внутренние защиты и впервые понять, почему он не мог получить то, чего так хотел.
А если бы я ошибся? Я убежден, что даже ошибка не равносильна некомпетентности. Она демонстрирует важность самопознания, побуждает к исследованию и показывает клиенту, что вы стремитесь его понять — а это лишь укрепляет терапевтический альянс.
Anthony D. Smith — лицензированный консультант по вопросам психического здоровья из Массачусетса с 23-летним опытом работы.
Будьте «хамелеоном» для каждого клиента
Каждый клиент приходит в терапию со своей уникальной историей и своим способом взаимодействия с миром. И наш подход к нему должен это отражать.
Автор: Elizabeth Heaney, LPC
Я вхожу в приемную и приглашаю в кабинет своего следующего клиента, Сэмми. На нем гавайская рубашка, мешковатые шорты и поношенные шлепанцы, которые едва держатся на ногах. Он плюхается в кресло напротив меня, раскинувшись, как тряпичная кукла, и ставит на пол большую холщовую сумку.
«Что у вас там?» — спрашиваю я, кивая на сумку.
«А, это мой новый проект. Пытаюсь проработать горе, знаете ли».
Сэмми достает небольшую скульптуру и пускается в оживленный, похожий на поток сознания рассказ о том, как он пытается выразить текучесть горя в твердой глине, переживая недавнюю потерю матери. Говоря, он соскальзывает с кресла и садится на пол, скрестив ноги. Я сажусь рядом, задаю вопросы, обращаю его внимание на детали работы, и мы все глубже погружаемся в то, как эта скульптура отражает его скорбь.
Так начинается еще один день «перевоплощений» — моих попыток найти подход к каждому клиенту в его уникальном процессе, в его особом способе взаимодействия с миром и его осмысления. Я настраиваюсь на тончайшие сигналы, которые помогают мне говорить с ними на их глубоко личном «языке», пока мы исследуем их внутренний мир.
Следующим приходит Ральф, инженер, проектирующий ракетные системы для армии. Он сидит подчеркнуто прямо, во всей его позе сквозит напряжение; очевидно, на полу мы сидеть не будем. У него никогда не было долгих отношений, и он хочет знать, как достичь этой цели. Если бы была его воля, я бы выдала ему пошаговую инструкцию из 159 пунктов, а он бы молча пошел домой и начал ее выполнять.
Любые мои идеи о том, чтобы открыться новому опыту, должны быть предельно логичными, а их обоснование — четко проговорено, иначе он замыкается в себе. Я перестраиваюсь, адаптируясь к огромной разнице между ним и Сэмми, и фокусируюсь на конкретике и прямолинейной аргументации.
Затем приходит Динеш. Он из Индии, учится в местном университете. Он хочет освободиться от жестких и чуждых ему ожиданий семьи, но это кажется ему невозможным.
Он старший сын, и груз семейных и культурных традиций давит на него. Он хочет стать ветеринаром, но его семья в ужасе: как можно предпочесть это профессии «настоящего» врача? Динеш также хочет сам выбрать жену, возможно, даже из другой культуры, — «они этого никогда не примут», — мрачно говорит он.
С Динешем я веду себя более осторожно. Ему не нужен еще один человек, который будет указывать, что делать. Поэтому я воздерживаюсь от настойчивых предложений и вместо этого поддерживаю его потребность рассмотреть все возможные варианты.
Искусство адаптации
Сразу после уставшего ветерана боевых действий ко мне может прийти архитектор-лесбиянка; после программиста-гика — эпатажный казначей местного совета по искусству; после 82-летнего клиента — 22-летний; после нью-эйджевской «девушки из Калифорнии» — коренной южанин.
В каждом случае моя цель — встроить нашу работу в их собственный процесс, а не заставлять их подстраиваться под мой. День за днем, сессию за сессией я «меняю облик», чтобы встретить клиентов на их территории.
При этом я сталкиваюсь с разными ценностями, разной лексикой, разным уровнем терпимости. Иногда я меняю свою манеру речи, иногда — эмоциональный тон. Я могу быть остроумной и непринужденной, а в следующий час — серьезной и склонной к философствованию, в зависимости от того, что находит больший отклик у человека напротив. С одними клиентами я прямолинейна и бросаю вызов; с другими — мягка и поддерживаю. То я многословна и активна, то молчалива и погружена в размышления.
Но за этими «перевоплощениями» я всегда остаюсь собой — я не чувствую фальши или натянутости, словно пытаюсь быть кем-то другим. Наоборот, я ощущаю гибкость, любопытство и вовлеченность. Я словно танцую с каждым клиентом, и у каждого — своя мелодия, свой ритм. Такое разное взаимодействие с каждым не дает моему уму застыть в шаблонах; я просто не могу позволить себе узко мыслить, если хочу быть в настоящем контакте с человеком напротив.
Некоторым моим коллегам такие переключения даются с трудом, а то и вовсе кажутся невозможными. Возможно, их обучали в рамках одной конкретной модальности, где ко всем клиентам применяется схожий набор техник, наблюдений и заданий, а иногда даже одни и те же фразы. У других может не быть врожденной способности «переводить» свою работу на разные «языки клиентов», и они боятся, что будут чувствовать себя неестественно или испытывать стресс, если попытаются.
И все же я призываю их пробовать. Мое обучение убедило меня, что работа «внутри» процесса клиента только углубляет и обогащает терапевтические отношения. Умение замечать тонкие нюансы речи, особые «коды», которые клиенты используют для самовыражения, — для меня в этом и заключается суть подлинной связи.
«Будь легка на подъем», — говорил мой научный руководитель во время стажировки. Он учил меня быть готовой в любой момент сойти с намеченного терапевтического пути и выбрать другой, более эффективный, если того потребует ситуация. Он призывал меня быть открытой к тому, чтобы в любой момент увидеть клиента по-новому, отбросить привычные методы и попробовать новый подход, который может сработать лучше.
Спустя 40 лет практики я понимаю, что его уроки до сих пор со мной. Доверие — основа терапевтических отношений. И осознанное, бережное «перевоплощение» — один из способов это доверие выстроить, открывая клиентам путь к глубокому исцелению. На мой взгляд, в этом и заключается подлинное искусство терапии.
Elizabeth Heaney — лицензированный профессиональный консультант, ведет частную практику в Эшвилле, Северная Каролина, работает с отдельными клиентами и парами.
